Читаем без скачивания Золотой архипелаг - Фридрих Незнанский

Андрей, как обычно, постарался перехватить ситуацию. Маргарита Николаевна не забыла эту его манеру и не стала препятствовать: пусть себе покрикивает, пусть руководит. У нее в рукаве козырь, который она не собирается вынимать до поры до времени.

— Что, Марго, любуешься на меня? — рыкнул Акулов. — Да ты не стесняйся, подойди поближе. Я не кактус, не наколешься. А вон ту свою хризантему японскую ты, уж будь добра, из близи убери. Читаю я в глазах ее узких и черный пояс по карате, и всякую другую хрень из послужного списка. Восток — дело тонкое: вдруг я ей не понравлюсь, и она мне по ошибке ноги выдернет, а заместо них спички вставит?

Дильнара, которую раскусили, взглядом спросила у Ганичевой, что делать дальше. Маргарита Николаевна кивком приказала ей отступить. Зато выдвинула вперед пассивно сопротивляющуюся Алису.

— Ой-ой-ой, а это кто у тебя, любовь моя незабытая? Начинающая бодигардша? Будущий борец сумо?

Алиса не дрогнула: привыкла к шуточкам по поводу своего массивного телосложения. К тому же такая мать, как Маргарита Николаевна Ганичева, — отличный тренажер для закалки нервов.

— Это твоя дочь, Андрюша, — как можно нежнее промолвила Маргарита Николаевна.

Пользуясь приглашением бывшего любовника, она смотрела на него. Смотрела во все глаза… Втайне она надеялась, что вид Андрея, таким, каким сделала его длительная криминально-финансовая деятельность, принесет ей удовлетворение: мечтала увидеть его утомленным, постаревшим по сравнению с ней, регулярно посещающей косметолога. Надежды не оправдались: Андрей, конечно, был уже не тем красавчиком с телячьими глазами, который пленил ее в начале последнего десятилетия прошлого века, но теперь он стал лучше. Мужественнее, выдержаннее. Каждая его морщина была на месте, точно на портрете эпохи Возрождения, каждая была ему к лицу… А лицо у него было дисциплинированное, как у настоящего делового человека. Такое лицо приучено выражать только те чувства, которые требуются от него в данный момент. И не выражать те чувства, которых в данный момент быть не должно.

— У нас с тобой не было детей, Рита, — сказал он. Без испуга и без восторга, как бы оспаривая у бухгалтера последнюю цифру в подсчитанной сумме. И только то, что он назвал ее не Марго, а Ритой, вселяло уверенность, что сообщение его задело за живое.

— У нас с тобой был ребенок, Андрюша, — торопясь воспользоваться преимуществом, затараторила Ганичева. — Был и есть. Я тебе не сказала, потому что… ну, ты помнишь, попала в больницу. А после этого я была очень зла на тебя, поэтому решила ничего не говорить. Решила, что она будет только моей дочерью. Все эти годы я ее растила, воспитывала, обеспечивала. Все сама, помощи у тебя не просила.

И сейчас прошу не помощи, а всего лишь маленькой уступки. Уступи колхоз «Заветы Ильича»! Ты сделаешь это не ради меня, а ради нашей дочери.

«Он может потребовать сдать кровь на генетический анализ», — мелькнуло у Маргариты Николаевны. Но нет, не станет. И так видно, что Алиса — его дочь: как две капли воды, не подкопаешься. С родителями он невесту в свое время познакомить не удостоил, но фотографии семейные показывал, и Маргарита Николаевна помнит, как выглядели на них старшие Акуловы: похожие друг на друга и на Андрея, словно Андреев отец подбирал супругу в целях воспроизведения фамильного сходства. Алиса могла бы оказаться третьей на фотографии семейства Акуловых…

Андрей шагнул к Алисе вплотную. Она не отступила, изучала его своим фирменным, всех-насквозь-видящим, суровым взглядом из-под широких бровей. Андреевых бровей…

— Значит, дочь, — Андрей нерешительно приподнял руку и опустил, будто захотел потрепать Алису по щеке и не осмелился. — А звать тебя как?

— Алиса.

— Значит, Алиса… Алиса, ты меня любишь?

А они подходят друг другу, оценила Маргарита Николаевна. Они славно смотрятся вместе. Не только как отец и дочь, скорее даже как юная прелестница и ее богатый покровитель. Да, приходится признать, Андрей с возрастом стал красивее, и его мужское присутствие облагородило Алисину малоудачную внешность, проявило в ней лучшие черты… Вот Маргарите, располневшей и (хоть самой себе признайся!) потасканной, рядом с ним блистать не удавалось.

Наплевать! Не нужен был ей сейчас этот человек, давно удалившийся за рамки ее биографии. Ей нужна была только подмосковная земля. Земля, которую она уже считала своей и которой потому было бы крайне обидно лишиться.

«Ну, скажи, что любишь! — посылала она мысленные волны в сторону дочери. — Ну, подыграй! Помоги маме хотя бы раз в жизни!»

Алиса растянула губы в натужной резиновой и наглой улыбке. Эта улыбка была отлично знакома Маргарите Николаевне: именно ее обычно Алиса использовала после материнской порки, чтобы показать, что ей все нипочем.

— Ты че, дед, какая любовь? Я тебя впервые вижу, ты че, с дуба рухнул?

У Маргариты Николаевны зазвенело в ушах. Это был звон предчувствия близкого крушения, и прекратился он лишь тогда, когда Андрей задумчиво произнес:

— Да, ты моя дочь. — Он говорил так, будто Маргариты Николаевны рядом не было, обращаясь исключительно к Алисе. — Никому не разрешай себя использовать. Других используй, а себя не давай… Ну, я гляжу, тебя этому учить не надо. Потому что ты — моя дочь.

И резко, деловито, будто сказал все, что должен был сказать, повернулся к своему «бумеру».

— Андрей! — с безобразным кудахтаньем выкрикнула Маргарита Николаевна. Проигрыш становился очевидным. — Ты куда? А наша девочка?

Еще раз он обернулся. Еще раз она увидела его измененное, но не изуродованное временем лицо.

— А что девочка? Девочка, по-моему, ясно нам тут бакланила: я ей не нужен. И никто ей не нужен. И ты, Марго, ей нужна, только пока ее кормишь, а как только заведутся у нее свои бабки, она тебя на помойку выбросит. И будет права. Это ж надо: свою жадность оправдывать интересами Алисы! На собственную дочь, как на разменную монету, земли выторговывать! Уронила ты себя в моих глазах, подруга. Я тебя до этого, по старой памяти, щадил, а теперь не стану щадить.

Домой Ганичевы возвращались, будто с похорон. Маргарите Николаевне хотелось наговорить Алисе массу самых острых слов, чтобы ее проняло до печенок, эту мерзавку, которая поломала ей все планы. Но она загоняла эти слова обратно, вынужденно, до тошноты, душила их в груди, потому что отдавала себе отчет, что дочь способна ответить ей тем же — и даже более того… Впервые увидев Алису рядом с отцом, она уловила зловещую сторону их сходства. Алиса уже не маленькая девочка, она выше матери и мощная, как парень. Если ее рассердить по-настоящему, она способна пустить в ход насилие, которое Маргарита Николаевна раньше применяла к ней.

В молодости Маргарита Ганичева боялась Андрея. Отныне ей предстояло бояться его дочери.

АЛЕКСАНДР ТУРЕЦКИЙ — КОНСТАНТИН МЕРКУЛОВ. БОЙЦЫ ВСПОМИНАЮТ МИНУВШИЕ ДНИ

— Костя, — спросил Турецкий, — ты помнишь Игоря Лейкина?

— Какого Игоря Лейкина? Это что, актер?

Костя, считавший, что телевизор служит оболваниванию населения, гордился тем, что знать не знает звезд отечественных телесериалов, поэтому реплика об актерской профессии неизвестного лица была для него дежурной шуткой.

— Что ты, Костя? Адвокат!

— Все равно не припоминаю.

— Сейчас вспомнишь. Я так его в жизни не забуду. В те самые первые годы моей работы, когда я у тебя в Мосгорпрокуратуре в стажерах ходил, Игорь Лейкин был уже аттестованным следователем, служил в прокуратуре Ленинского района Москвы…

Константин Дмитриевич, собрав морщины на лбу в гармошку, внимательно посмотрел на Александра Борисовича поверх очков, как папа Карло:

— Постой, постой, что-то такое начинает прорезаться… Дело старшеклассников? На Красной площади?

— Ага, ага, — кивнул Турецкий. — Так и думал, что вспомнишь.

— Да, и что Игорь Лейкин?

— Он в институте Бурденко с раздробленной головой. По всей видимости, покушение на убийство…

— Да-а, сочувствую… Так ты что, предполагаешь, это связано с тем давним делом?

— С тем старьем? Вряд ли: Лейкин был преуспевающим адвокатом, вел не одну сотню дел. А о Красной площади я тебе напомнил, чтобы ты понял, о ком речь…

Как забыть? Они втроем, Меркулов, Лейкин и Турецкий, расследовали дело о нанесении тяжких телесных повреждений выпускницам и выпускникам десятых классов. И произошел этот, как принято было писать в те годы, вопиющий для нашей советской действительности случай не где-нибудь на городской рабочей окраине, а на Красной площади, наделенной священным статусом сердца столицы, сердца СССР.

Над Красной площадью истаивал летний вечер. Теплый, но не чрезмерно, несущий прохладу после жаркого дня, расцвеченный последним оранжевым сиянием заката — он был именно таким, какого хотелось выпускникам московских школ, собравшимся на Красной площади. В этом году, как и в предыдущем, как и год спустя, юноши и девушки московских школ после выпускных экзаменов собирались на Красной площади. Это традиция, ее нельзя не поддержать. Учитывая времена, все было очень скромно: вчерашние дети, которые и робели перед наступающей взрослой жизнью, и желали, чтобы она поскорей настала, — они ни за что не нарушили бы это смутное и возвышенное чувство буйными выходками. Зато было много улыбок, и дружеских шуток, и воспоминаний об экзаменах — этом первом трудном барьере, который удалось успешно преодолеть. После захода солнца на площади оставалось светло от белых передников — элемента школьной формы, перешедшего к советским девушкам от дореволюционных гимназисток. Они и напоминали сейчас гимназисток — скромные, застенчивые, чистые…