мы с мальчиками долгое время учились в разных школах, где у каждого были свои друзья, но дух товарищества, ненавязчивый, но верный, по-прежнему, как и в детстве, объединял нас.
Мальчикам казалось, что, поступив в колледж, я заважничала. Чтобы поубавить мне спеси, они прозвали меня Воображулей, а уменьшительно — Джулей.
Но когда они основали крикетный клуб и стали играть там по субботам с местными ребятами, быть судьей они попросили именно меня. Я с гордостью выполняла свои обязанности — ведь в клубе я была единственной представительницей женского пола. Только в такой форме я и занималась спортом, хотя все еще любила танцы и при случае, нарядившись в платье с пышной юбкой, танцевала, развлекая гостей.
Ежегодный школьный бал был большим праздником для учеников и учениц Южно-Мельбурнского колледжа. Мэгги О’Каллаган, с которой я особенно сдружилась за тот год, пришла в сопровождении отца, комиссара полиции. Он выглядел очень внушительно в мундире с серебряными шнурами и аксельбантами. Это был осанистый, краснолицый пожилой человек, очень нудный и педантичный во всем, что касалось воспитания его дочерей. Мэгги часто развлекала нас рассказами о том, как она вместе со своей сестрой Тип обводит папочку вокруг пальца.
Помимо прочего, на них лежала обязанность помогать отцу потуже затянуть пояс, повиснув всем телом на конце. Однажды озорницы отпустили пояс, и комиссар во весь рост растянулся на полу. Мэгги захлебывалась от смеха, передразнивая перед нами отца, который прочел им потом нравоучение. Каково было ее удивление и радость, когда великий человек вдруг соблаговолил потанцевать со мной! Кружась в бешеной джиге, неслись мы по залу под удивленные возгласы и хихикание всей школы. Мы стали как бы гвоздем вечера. Дж. Б. после хохотал, утверждая, будто я «вскружила голову комиссару полиции».
Обыкновенно ученики нашего колледжа, по крайней мере старшеклассники, бывали слишком поглощены учебой, чтобы заниматься всякими ухаживаниями, но в младших классах, видимо, времени вполне хватало. Найджел, например, пользовался большим успехом у своих одноклассниц.
Перед ежегодными спортивными соревнованиями каждой девочке полагалось выбрать мальчика, который будет от ее имени состязаться в забеге на приз «Дамский браслет». Мальчик, которого я выбирала в прошлые годы, больше не учился у нас, когда Найджел поступил в колледж. Я очень удивилась, когда он спросил:
— Кто бежит за тебя в «Браслете», Джуля?
Я сказала, что пока не знаю.
— Тогда выбери меня, — сказал он. — У меня есть шансы на победу.
— Но у тебя столько подружек, я думала, кто-нибудь из них тебя выберет.
— Я хочу бежать за тебя, — сказал он.
Так приятно было услышать это от своего маленького братца! Я была тронута — это чувство живо во мне и по сей день — глубиной связывавшей нас любви. Хотя с возрастом взгляды наши во многом стали расходиться и жизнь повела нас по разным дорогам, но душевную близость и привязанность друг к другу мы сохранили навсегда.
Как я ликовала, когда Найджел выиграл браслет! В конце года, в день выпуска, он сам застегнул браслет на моем запястье под одобрительные возгласы и аплодисменты всех учеников и родителей, собравшихся в Южно-Мельбурнской ратуше.
Отец с мамой тоже были в зале. Награды вручал сэр Джон Мэдден, в прошлом главный судья штата Виктория. Мама всегда восхищалась сэром Джоном. Она была знакома с ним в юности. После того как я четыре раза поднималась на сцену за наградами, он произнес очень милую речь о человеческих достоинствах и уме, а мама буквально таяла от удовольствия, зная, что он говорит о ее дочери. Отец тоже гордился мной в тот вечер и даже сам пожелал нести книги, полученные мной в награду. Дж. Б. сказал отцу, что, если мне удастся благополучно сдать алгебру на выпускных экзаменах, на будущий год я смогу вернуться в колледж и готовиться к конкурсу на университетскую стипендию в послевыпускном классе. На том мы порешили.
Очевидно, я тешу свое тщеславие, вспоминая школьные успехи. Что поделаешь, то были самые лучезарные дни моей юности. Этот день выпуска стал таким нежданно-приятным завершением дней и ночей, когда я упорно занималась, преследуемая страхом провала на экзаменах; решения алгебраических задач я попросту заучивала наизусть, так как отчаялась в своей способности справиться с этой наукой, а рисковать срезаться по недостатку усердия я не могла. Помню, ни свет ни заря я уже бродила по саду с книжкой в руках, а перед сном зимними вечерами подолгу сидела на кровати, завернувшись в одеяло, потому что камин в моей комнате не топился.
Как-то утром, в то время когда красные маки, посеянные вдоль садовой дорожки, еще не раскрылись, ко мне пришел отец. Его беспокоило мое нежелание конфирмоваться. Четыре священника поочередно брались подготовить меня к конфирмации; но ни один не мог дать сколько-нибудь удовлетворительного ответа на вопросы, которые я задавала. Они сказали отцу, что мне явно недостает веры и пока меня не осенит духовная благодать, к конфирмации меня не допустят.
В этом меня поддерживал мой приятель Билли Браун — он тоже противился стараниям родителей заставить его принять их религиозные верования. Но в то утро отец призвал на помощь все свое красноречие, а заодно использовал и маки, чтобы преодолеть мои колебания и убедить в необходимости этого обряда.
— Взгляни на эти маки, — сказал он. — Мы не знаем, что заставляет их распускать лепестки, когда их коснется первый луч солнца. То же самое происходит, когда луч божественной благодати касается нас, становится частью нашего существа.
Он говорил, что для него и для мамы будет ужасным горем, если я не смогу принимать святое причастие вместе с ними; умолял довериться им — ведь они знают, что́ для меня лучше.
— Как может ограниченный разум человека постичь безграничное? — говорил он.
Слова его не могли уничтожить сомнения, угнездившиеся в моем ограниченном разуме. Но я очень жалела отца, и эти маки, распускающиеся навстречу утреннему солнцу, так меня растрогали, что я пообещала — да, я постараюсь укрепиться в вере и конфирмуюсь, раз он убежден, что это поможет мне понять все про бога и ограниченность разума.
Обряд, происходивший в кафедральном соборе, был очень внушителен. Меня увлекла его красота: музыка, пение и молитвы в полумраке огромного здания со средневековыми колоннами, с окнами цветного стекла и сверкающим алтарем. В белом платье я вместе со стайкой других девушек подошла к приделу храма и получила благословение епископа. Было что-то сказочное в торжественности и мистической символике происходящего. Много дней после этого я
