Читаем без скачивания Кружилиха - Вера Панова

- Берлин! - повторил главный конструктор, слушавший стоя, с поднятой головой. - Скоро будем в Берлине!

"Полная победа над немцами, - слушали люди голос Левитана, - теперь уже близка. Но победа никогда не приходит сама - она добывается в тяжелых боях и в упорном труде".

- А я за февраль тридцать процентов до трех норм недодала, - сказала Марийка Лукашину. - А до конца месяца шесть дней. Или пять? Батюшки мои, Сема, этот год не високосный: пять дней мне осталось. Теперь до первого марта прощай, не забывай, шли письма и телеграммы: буду гнать, пока не выгоню мои три нормочки.

"Вечная слава героям, павшим в борьбе за свободу и независимость нашей Родины!" - на торжественных нотах реквиема дочитывал Левитан.

- Вечная память! - скорбно шептал Никита Трофимович Веденеев, глядя на портрет Андрея.

День и ночь дымили высокие трубы Кружилихи. По одиннадцать часов, без выходных дней работали люди. В тупичке между полустанком и заводом грузились маршруты; могучие паровозы ФД увозили оружие на запад.

"Очень трудно жить с Марийкой, - думал Лукашин. - Нелегкая мне досталась женщина. Все время кричит, болтает. Только усадишь ее, чтобы поговорить о серьезном - и ведь кажется, с интересом слушает и разумно отвечает, - и вдруг вскочит и убежит. Жена не должна убегать, когда муж с нею разговаривает, она обязана выслушать его до конца, может, он ей что-нибудь хочет посоветовать, а она вскакивает.

И вечно по чужим кухням. Надо же ухитриться успеть: и на заводе, и в очереди, и дома по хозяйству, и всю подноготную узнать о соседях - кто за кем ухаживает, кто с кем поссорился, кто что купил".

Прошел угар первых поцелуев, и Марийка вернулась к прежнему образу жизни, из-за которого она в свое время не могла ужиться с отцом и мачехой. Она не стала меньше заботиться о Лукашине; но уже не могла быть с ним долго наедине. А Лукашин всю жизнь был лишен семейного тепла, ласки, внимания. Он привязался к своему маленькому очагу. Он не был жадным, но тут он ни с кем не хотел делиться! Ни с Марийкиными подругами, ни с соседями, ни с кем. Марийкина общительность огорчала его до глубины души.

Если бы Марийка не портила настроение, все было бы хорошо. На заводе Лукашину понравилось с первого взгляда. Все большое, массивное, внушительное. Станок - так уж видно, что добротная вещь... Читая в газетах о перевыполнении норм, Лукашин, бывало, представлял себе, как рабочие суетятся и бегают, перевыполняя нормы. Оказалось, работают солидно, неспешно... Мастер, пожилой человек, поздоровался с Лукашиным за руку. Подошел Мартьянов. Покурили, потолковали о том, на каких фронтах побывал Лукашин. Мартьянов рассказал случай из времен империалистической войны четырнадцатого года. Мастер был глуховат, подставлял ухо, чтобы лучше слышать, и приятно улыбался... Он поручил Лукашина Мартьянову и сказал: "Желаю успеха".

Мартьянов подвел Лукашина к станку и сказал:

- Вот, Сема, смотри: вот это передняя бабка станка, - Мартьянов похлопал по бабке рукой, - вот это задняя. Вот здесь имеем шпиндель передней бабки. - Он перечислил главные части станка. - Теперь смотри внимательно: здесь имеем - что? - патрон самоцентрирующий кулачковый. Теперь - что я делаю? - нажимаю рукоятку - включаю станок. Смотри, Сема, внимательно!! Что я делаю? - Лукашин смотрел во все глаза, но не мог понять, что делает Мартьянов. Нежным валиком ложилась на станину мельчайшая металлическая стружка... Мартьянов поднес к лицу Лукашина какую-то блестящую штуку и сказал, подняв толстый черный палец: - Я выточил канавку при помощи поперечного суппорта!

Лукашин очень испугался, что Мартьянов сейчас велит ему вытачивать канавки при помощи поперечного суппорта, а он, Лукашин, понял еще только канавку, а суппорт не понял, и из всех частей станка усвоил только три: рукоятку и две бабки, переднюю и заднюю. Ему было стыдно сознаться в этом, он выражал на лице понимание и кивал головой, а внутренне дрожал - вдруг Мартьянов ему поверит и скажет: "Ну, вот и хорошо, молодец, понятливый, валяй дальше сам", - и уйдет, оставив Лукашина наедине со всей этой чертовщиной... Но Мартьянов не ушел, он терпеливо возился с Лукашиным до самого обеда и после обеда, и к вечеру Лукашин умел уже самостоятельно выточить канавку и просверлить отверстие.

- Токарное дело ничего, - сказал под конец Мартьянов, - умное дело. Требует души и изящества. Душу придется тебе вкладывать с первых дней, а изящества достигнешь со временем.

Глухой мастер преподавал техминимум. Он плохо слышал, о чем его спрашивают, и с любезностью подставлял ухо, но все же он был действительно мастер своего дела, и Лукашин многому научился у него. А во время работы Лукашину помогал Мартьянов. Понемногу Лукашин стал разбираться в приспособлениях и свободно орудовать словами "развертка", "зенкер", "отверстия на расположение" и другими, которые сначала испугали его.

Его волновало, что он работает хуже других. Иногда начальник цеха или парторганизатор подходили к его станку и смотрели, как он работает; он готов был сквозь землю провалиться оттого, что он так медлителен и неловок. Но однажды к нему подошел незнакомый человек. Лукашин слышал, как он спросил у мастера: "Вот этот?" И мастер ответил: "Этот". Человек заговорил с Лукашиным, стал его расспрашивать, вынул блокнот и карандаш и что-то записал. Уходя, сказал:

- Будем знакомы: редактор газеты.

Потом прибежал другой незнакомый человек с фотоаппаратом; он сфотографировал Лукашина и его станок.

Дня через три снимок был напечатан в газете, а под снимком указано: кто, из какого цеха, и что воевал за Родину, а сейчас работает токарем и сразу зарекомендовал себя дисциплинированным и старательным рабочим. Даже совестно, что так сразу похвалили, неизвестно за что; но в то же время приятно, что все люди на заводе прочтут эту статью и увидят его портрет, очень приятно. Наверно, и Марийке было приятно, когда принесли газету в цех и она увидела...

После того как они привыкли швырять деньгами не считая, Лукашину и Марийке трудновато было жить. Посоветовавшись с Марийкой, Лукашин решил продать наследственный дом. "Еще неизвестно, - рассудили они, понадобится ли он нам когда-нибудь; а деньги всегда нужны".

Выбрав время, Лукашин поехал в Рогачи - проведать дом и поговорить в сельсовете о его продаже.

Еще издали он увидел, что из обеих труб дома вьется дымок. Похоже, что в доме кто-то поселился. Лукашин подошел ближе: за частоколом, во дворе, незнакомая женщина развешивала белье на веревке. Трое малых ребятишек, присев на корточки, строили из подтаявшего снега крепость, прокладывали кругом крепости ров. Лукашин остановился, посмотрел: во рву сразу скапливалась вода, снег был как мокрый сахар. Ребятишки перестали строить, смотрели на Лукашина. Женщина подошла и тоже смотрела боязливо. Она была городская, из образованных, это видно было по платью, хотя и поношенному.

- Вам что угодно? - спросила женщина.

- Да нет, ничего, - ответил Лукашин. - Так, мимо шел и зашел...

Ему хотелось посмотреть, что делается в доме, но неудобно было лезть без зова в квартиру к незнакомым людям. Он подождал, - может быть, женщина скажет: "Зайдите". Но она не сказала. В окне мелькнула какая-то старуха со сковородкой в руке и сердитым лицом. Лукашин вздохнул и сказал:

- Ну, до свиданья.

- До свиданья, - ответила женщина. Он повернулся и пошел, и женщина с недоумением глядела ему вслед...

Председатель сельсовета немного смутился, когда вошел Лукашин, но потом сказал храбро:

- Видишь, Семен Ефимыч, какое дело. Остались нам после реэвакуации две семьи - кормильцев потеряли, жилище потеряли, - куда девать? Войди в положение. Поселили пока что в твоем доме. Не взыщи за самоуправство. Когда велишь - переведем их куда-нибудь, хотя куда - ума не приложу. Из обстановки выделили им самое необходимое, остальные твои вещи заперты там в комнатушке, вот тебе ключ.

- Ладно, - сказал Лукашин, подумав. - Пускай живут. Ничего...

И поехал обратно на Кружилиху.

Наконец-то приехал Павел - и все ожило в доме Веденеевых! Просияло, помолодело лицо Никиты Трофимыча, забегала, заболтала, закричала от радости Марийка, захлопотала Мариамна, готовя большой пир. Жив-здоров вернулся Павел, а что нога с протезом - что поделаешь. Одет-обут, как все люди, ничего даже не заметно...

Павел почти не изменился, только немного пополнел и на висках появились большие зализы - начал лысеть.

- Старею, папа, старею! - сказал он.

- Ничего подобного, - сказал Никита Трофимыч. - Все Веденеевы рано лысеют, это у нас родовое. - Присмотревшись к сыну, старик увидел проседь в его волосах и огорчился: - А вот это уже не родовое. Это - война тебя выбелила.

- Кого она не выбелила! - сказал Павел.

Он попросил дать ему Катины письма. Катя, Катерина, его жена, работала на Украине, в Мариуполе, ее послала партия. Павел читал ее письма, зажав Никитку между коленями, как будто не хотел больше ни на минуту отпустить от себя сына. Никитка еще не успел заскучать от такого ничегонеделанья, стоял тихо и смотрел отцу в лицо.