Следом за ними, на лошадках попроще, скачут двое парней в одинаковых костюмах, а уже за ними пара обычных коняг тянет крестьянскую телегу. В которой, на скудной подстилке из прошлогодней соломы, валяемся мы с Иваром. Нет, неправильно, спросонья сразу не разглядел! Оказывается, Ивар удобно устроен на накрытом ряднушками тюфяке, а на почти голых досках валяюсь я один. Причем не просто валяюсь, а еще и привязан к борту телеги цепью, прикованной к широким ножным браслетам. Так вот почему я не чувствую стопы! Ниже браслета нога настолько опухла, что браслет плотно врезался в кожу. Видимо, те, кто вешал на мои лодыжки такие редкие украшения не смогли после натянуть на меня сапоги и именно по этой причине мои ноги сияют босыми, грязноватыми пятками.
Ну, вот, в одной проблеме я разобрался. Не могу сказать, что мне от этого здорово полегчало, но появилась хоть какая-то ясность. Теперь еще узнать бы, с какой стати меня везут с такими "почестями"? И самое главное, куда? Да и вообще, что произошло за то время, пока я спал? Понятно, что очень многое, непонятно только, чем все это может окончиться.
Словно почувствовав мой пристальный взгляд, Ивар открыл глаза и пару секунд растерянно пялился на мою особу. Затем состроил равнодушное лицо и отвернулся к вознице, однако я успел заметить и мелькнувший в голубых глазах совестливый испуг, и зарозовевшие скулы.
И как-то мне это очень не понравилось. А еще больше не понравилось исчезновение всего моего оружия. Вместе с висевшим на поясе кошелем со снадобьями. Хорошо, хоть сам пояс остался, только мне сейчас это совершенно ничем не может помочь.
Мало того что мне не в чем растворить подарки Ештанчи, но и распороть шов я сейчас вряд ли сумею. Ладони тянет почти привычная боль, но посмотреть, как обстоят дела с моими ранами, я не могу, кисти рук обмотаны толстым слоем тряпья.
Значит, их все же лечили. И это внушает хоть маленькую, но надежду.
Но очень маленькую. Слишком показательно представшее перед моими глазами зрелище, чтобы я мог надеяться хоть на что-то хорошее. Во всяком случае, сейчас.
В будущем, возможно, у меня появится такой шанс, но чтобы до него дожить, нужно очень хорошо сыграть свою роль.
Роль покорного и послушного узника. Постепенно втереться в доверие, и если не разжалобить, то смягчить заскорузлые сердца надзирателей - вот единственный путь к спасению. Этому учила меня Кларисса, и этот же урок преподнесла мне однажды жизнь.
Лет десять назад я следил за одним богатым оболтусом, чьи родители не сумели воспитать из сыночка достойного наследника своих капиталов и дел. Сами они считали, что парень не по своей воле пускается во все тяжкие, и что за всем этим стоит сильный ментал. Это был прямой вызов ковену, и Кларисса отправила меня разобраться. Мне выдали тугой кошель и расшитый серебром кафтан, сменили личность и выбросили в маленький придорожный постоялый двор, мимо которого должен был проехать возвращающийся из родного поместья клиент. А поскольку гуляка не пропускал ни одного трактира и кабака, наша встреча было неизбежна.
Она и состоялась, и очень скоро мы были закадычными друзьями. Третьим собутыльником был веселый и разбитной парень неизвестного происхождения, знавший в Торсанне такие тайные питейные и игорные заведения, о которых не подозревали даже маги. Поэтому мое задание продлили, и теперь я следил уже за двумя приятелями.
Но как ни подстраховывался, опередить подготовленные заранее события не успел.
Нас умыкнули вместе с каретой, в которой переезжал из заведения в заведение мой новый приятель, и доставили в одну из камер тогда еще открытой старинной крипты.
Вот тогда я и убедился на своей шкуре, как права была магиня, говоря, что не стоит совать руки в пасть бешеным собакам. Вместе с нами в камеру случайно попал один из постоянных собутыльников моего клиента, шумливый и напыщенный отпрыск одного из старинных родов. Во всех проделках и сварах он всегда был зачинщиком, никому не уступал ни дороги, ни первого слова.
И едва придя в себя после действия неизвестного снадобья, которым нас обрызгали через кучерское окошко кареты, смутьян начал тарабанить в дверь и орать оскорбления и угрозы. Напрасно я попытался его уговорить, ничего, кроме упрека в трусости, не получил.
Через некоторое время бандитам надоели его вопли и трое громил вытащили крикуна из камеры. Его вернули очень скоро, но ни кричать, ни тарабанить в дверь сноб уже не мог. Потому что ни рук, ни языка у него больше не было. Задире вообще очень повезло, что маги, следившие за мной с помощью маячка, добрались до тайного убежища бандитов очень расторопно. По словам лекарей ковена, калека не выжил бы после такой кровопотери, несмотря на то, что мы сумели перетянуть обрывками рубах страшные раны.
Поэтому и я не буду сейчас ничего спрашивать и не стану ни в чем никого упрекать, а изо всех сил постараюсь изобразить несчастного и раскаявшегося узника. Хотя и очень хотел бы узнать, в чем таком страшном меня обвиняют, что несмотря на раны заковали в кандалы.
Впрочем, насколько я помню, ни в Гассии, ни в Шладберне никого не казнят без суда, поэтому мое желание должно непременно исполниться.
Следующие сутки стали для меня тяжким испытанием.
А началось все с того, что я не смог даже слезть с телеги, когда наш отряд, наконец, остановился на привал. И дело было вовсе не в цепи, которую отмотали на несколько локтей, чтоб я смог зайти за ближайший кустик. С одной ногой и израненными руками я никак не мог перебраться через борт, и тогда один из стражников, нетерпеливо дернул за цепь.
Пришел в себя я уже на земле, от холода льющейся на голову воды. И под едкие насмешки и хохот стражников кое-как, цепляясь за телегу, сумел подняться на одну ногу и допрыгать до кустов. Краем глаза я наблюдал за реакцией лорда на мои мучения но не заметил никакого участия. И это больно резануло по сердцу.
Разумеется, я допускал, что все это необходимая часть его плана по проникновению в Шладберн, и ради успеха согласен был вытерпеть еще и не такое. Но он мог бы хоть взглядом, хоть кивком дать мне понять, что это именно спектакль для посторонних, а не страшная действительность?
Вернувшись в телегу, я намеренно не стал ни есть, ни пить, твердо помня, что два-три дня человек вполне может обойтись и без этого, и к ночи впал в полусон-полуобморок, где так приятно отступает нудная боль и не волнуют никакие в мире проблемы.
Кроме одной, - Ортензия. Я обещал ей вернуться и я вернусь, во что бы то ни стало. Потому что просто не могу себе представить ее горестно сжатые губы и наполненные слезами глаза. Она слишком много натерпелась в своей жизни и не заслуживает такого удара.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
