Читаем без скачивания Шахта - Антти Туомайнен

Сначала ее взгляд был прямой и вопросительный, затем в нем показалось сомнение.

– Я подумала, – сказала она быстро, – что все эти отцовские документы…

Отодвинул телефон в сторону, за локоть, словно пытаясь вернуть его на исходную позицию, отменить его, как и все то, что случилось за последние двенадцать часов. Одновременно понял кое-что.

Я как мой отец. Я пытаюсь вернуться к несуществующему. У него период составляет тридцать лет, у меня – несколько часов. Мы оба пытаемся отменить уже свершившееся, и никому из нас не будет сопутствовать удача. За сравнениями даже далеко ходить не стоит: мы оба вырыли себе яму.

– Если я ночью рассказывал о Суомалахти, то можешь забыть.

– Не рассказывал.

Маарит смотрела мимо меня. Молчали. Я выглянул в прихожую. Увидел джинсовую куртку и пуговицы. Вспомнил, что мне сказал держатель заправки: «Трое мужчин и женщина. Экологи».

– Может, ты хотела услышать?

Она повернула голову, но только чтобы посмотреть мне в глаза, и пожала плечами.

– Тема же важная.

– Насколько важная?

Она подвинулась на стуле. В движении сквозило какое-то нетерпение, что-то, что долго ждало выхода наружу.

– Все, что там происходит. Любой здравомыслящий человек понимает это.

– Понимает что?

– Что не существует устойчивой горнодобывающей промышленности. Она всегда неустойчива, такова ее суть. От начала и до конца. Когда добывается никель, добывается марганец, фосфор и чего только не добывается. И все это нужно куда-то сливать. Сотни квадратных километров земель, водоемы, миллионы кубометров подземных вод – все отравляется. А когда выработка прекращается, объект больше никогда не восстанавливается. Это истина и…

– Что?

Маарит повернулась ко мне. На ее лице вместо нетерпения появилась тень сожаления от случившегося эмоционального выплеска.

– Кто-то должен сделать что-нибудь, и хорошим началом мог бы стать некий материал, написанный неким журналистом.

Шелохнулась минутная стрелка, зашумел холодильник, внизу на улице шкрябали шипы проезжающих автомобилей.

– Можно я спрошу одну вещь?

– Я еще вчера тебе сказала, что спрашивать можно, но не знаю, отвечу ли.

– Ты бывала там, в Суомалахти?

– Я знаю, как там обстоят дела.

– О чем ты?

– Все о том. Я ознакомилась с вопросом, а иначе и не стала бы озвучивать его. Не забывай, чья я дочь. Я всегда вхожу в суть дела. И делаю это тщательно.

– Еще один вопрос: ты вчера случайно оказалась в баре?

Маарит допила кофе.

– Я пошла в душ. Мне на работу к десяти.

Скоро послышался звук льющейся воды. Ощутил себя не в своей тарелке. Сполоснул чашку, оделся и ушел.

Он хранил фотографию все эти годы. Она была выцветшей и обтрепавшейся по краям.

На снимке молодая семья ест мороженое около моста на остров Сеурасаари. Стоит жаркий день, только что выкрашенные белой краской поручни моста, яркая – 80-е были смертоубийством для моды – летняя одежда, шорты, футболки, годовалый мальчуган в коляске между папой и мамой: семья, выглядящая молодо и счастливо.

День, когда был сделан этот снимок, был одним из лучших дней в его жизни.

День, когда ему пришлось отказаться от людей на снимке, был самым ужасным днем его жизни.

Эмиль проверил оба телефона: один был тот, номер которого он дал сыну и матери сына, на него поступило одно-единственное сообщение и ни одного звонка. Случалось, Эмиль наблюдал со стороны за собой и видел одно страшное одиночество, а сверху – круг вокруг себя, внутрь которого он никого давно уже не допускал. Было не просто отказаться от невидимой защитной стены. Он взял телефон – тот, чей номер был известен только самым дорогим в его жизни людям, и набрал из двух номеров один. Раздались гудки и в трубке послышалось «алло».

Мне было одинаково сложно думать о еде и о позвонившем мне человеке как о моем отце. Фактом оставалось, что мне нужен был свежий воздух, а еще – каким бы безумством это ни казалось – взгляд стороннего человека. И если отец, отсутствовавший практически всю мою жизнь, не был сторонним человеком, то кем тогда.

Опять пошел снег. Выбрал маршрут через площадь – еще раз пройти мимо вчерашнего ресторана прямо сейчас было выше моих сил. Достал телефон и закоченевшими пальцами попытался набрать номер Паулины. Включился автоответчик. Не стал оставлять сообщения.

Прошел мимо Круглого дома, который в свое время возвели на месте красивых зданий в стиле модерн. Кстати, тому, кто считает 1960-е эпохой любви, стоит познакомиться с архитектурой Хельсинки, сравнить снесенное и возведенное, чтобы понять: десятилетие было временем глубочайшего духовного кризиса и невероятных материальных утрат.

Словно в доказательство этой мысли за зданием находилось любопытное сочетание давно закрытого гриль-киоска и подобия автозаправки – все эти углубления, выступы и скамейки вокруг служили местом притяжения для алкоголически настроенных персонажей: тут тебе и аптека рядышком, и винный магазин всего в тридцати метрах, их преодолеть способен даже самый набравшийся. На этом крохотном клочке с утра до самого позднего вечера не утихали страсти утраченной жизни под аккомпанемент пьяного рычания. Вот и сейчас. Мужик с подбитым глазом и без рубашки проклинал падающий с неба снег, а рядом с ним, стянув штаны, присела помочиться его подруга.

Я двинулся по улице Силтасааренкату и свернул налево. В здании на углу был тайский ресторанчик, где в обед было не протолкнуться. Отец сказал, что заказал там нам столик.

Почему именно сейчас? Почему именно сейчас, когда и без того все так сложно?

В детстве мне хотелось, чтобы отец вернулся. Помню, как придумывал тысячи объяснений его отсутствию, а мама только улыбалась вымученной улыбкой, а я все никак не отставал, и тогда ее лицо приобретало сначала жесткое выражение, а потом она начинала плакать. Позже я еще долго объяснял себе и про себя причины отсутствия родителя, пока эффект от них не стал вызывать во мне такие же эмоции, как и у мамы. А в какой-то момент я заметил, что уже давно не думаю обо всем этом. Куда оно ушло, каким образом – не знаю. Когда же я и сам стал отцом, вопрос стал вновь актуальным: я пообещал себе, что никогда не покину Эллу. Воспоминание об этом обещании лишь добавляло неприятный осадок в это и без того мерзкое и холодное утро. Я стряхнул снег с куртки и вошел в ресторан.

Отец сидел спиной к задней стене, повернувшись лицом ко входу. Он помахал рукой, я пересек зал в несколько шагов. В рукопожатии ощущалась сила, но оно не было чрезмерным. Еще при первой нашей встрече я обратил внимание на его манеру двигаться, на весь облик: в волосах – седина, которую считают стильным достоинством, взгляд, ждущий и прочитывающий все два раза, сначала видимое, затем скрытое; тело было поджарым, сидел он без принуждения. Скажем, было крайне сложно представить, что моему отцу уже шестьдесят.

– Ты выглядишь уставшим, – начал он после того, как мы заказали курицу с имбирем и кориандром и поросенка в соусе «чили». – Много работы?

– Да. Скорее, нет. Работы нормально, всего остального чересчур много. Или нет, не чересчур, но много.

Он ответил не сразу. Голос звучал мягко.

– Читал твой материал о руднике. Пожалуй, там есть над чем поработать.

– Можно и так сказать. Нужно постараться.

– Жду с интересом. Здорово, что ты вот так относишься к работе. Для меня работа всегда имела первоочередное значение.

Значила больше семьи.

– Надолго ли в наши края?

Вопрос брякнул для меня совершенно неожиданно и прозвучал агрессивно, как нападение. Взгляд отца (пожалуй, естественнее его называть отцом, а не Эмилем) оставался спокойным, образ – непоколебимым.

– Я подумываю о переезде обратно. Заметил, что тут хорошо. Все важные для меня люди тоже здесь.

– Тебе получится трудоустроиться? – спросил я и вздохнул с облегчением, услышав тон своего голоса. Он был спокойный, нейтральный.

– Все говорит о том, что получится.

– По профессии?

Отец сделал большой глоток.

– Позволь, я покажу тебе кое-что? – спросил он.

И прежде чем я успел что-то ответить, его рука скользнула в нагрудный карман, достала оттуда и положила на стол фотографию.

– Ты, мама и я.

Я смотрел на снимок, смотрел долго, не отрываясь, – мне никогда не приходилось видеть наших семейных фотографий. Фотография вмещает в себя так много. Кольнуло в сердце. Семья. Три человека. Что я сделал, что сделали мы оба. Мама часто возила меня в зоопарк Сеурасаари, у нас с собой была еда, летом мы проводили там много времени, и никогда это не выглядело как на этой фотографии. Тут же последовала тяжкая похмельная мысль: Элла вот так вот будет смотреть на фото своих родителей или на семейные снимки детства и думать, что я не пришел, меня не было. А где я был?

Официантка принесла заказ. Пар от горячего риса повис пеленой между нами.