как ехать в город на Днепре. Что он, собственно, и намерен сделать завтра в середине дня, сразу, как только скуповатый редактор достанет наконец для него денег. Хотя мог бы, мог бы, жлоб несчастный, еще днем выбить где–нибудь десяток миллионов, но что–то остановило его, что–то там в редакторской голове заклинило.
Дождавшись, пока дорога совсем опустеет, Касьянин ухватил свою сумку и быстрым шагом пересек трассу. Он не оглядывался по сторонам, не оборачивался назад и позволил себе чуть замедлить шаг, лишь когда оказался в тени пустыря.
Где–то рядом возвышались, уходя в ночное звездное, небо, недостроенные дома. Их самих не было видно, и только по тем небесным местам, где не было звезд, можно было предположить, что они перекрыты этими молчаливыми громадами, в которых шла своя, но, в общем–то, вполне естественная жизнь. Как бы ни далека она была от Касьянина, какой бы ни казалась дикой, чуждой, пришел час, когда ему придется войти в эту жизнь, более того — искать в ней спасения.
Решение идти на ночь в один из этих домов пришло как–то незаметно, постепенно, Касьянин даже не обдумывал эту возможность, просто наступил миг, когда стало ясно — идти надо именно сюда, именно здесь его никто не будет искать. На редактора он был обижен, а идти в дом с обидой казалось ему чем–то нехорошим. Осоргин мог достать денег, мог изловчиться, но не сделал этого.
Касьянин легко согласился подождать сутки, но про себя решил — отныне ему будет легко с редактором. Если раньше сдерживало чувство обязательности, долга, ощущение подчиненности, то теперь, когда Осоргин его послал, а Касьянин называл все случившееся именно так, «послал», теперь он может вести себя с ним свободно, не опасаясь собственного неловкого жеста, неловкого слова.
Идти к Анфилогову он не решился. Не знал Касьянин, не знал твердо и определенно, на кого работает Анфилогов. А когда не можешь довериться в малом, это все равно что совсем не верить. Потрепаться о бабах, о пьянках, о забавных случаях, когда всем было так смешно, так смешно, что просто ужас, — это можно.
Но сообщить номер телефона Марины в Днепропетровске он не мог. Если уж так случилось, что Анфилогов знает, каким поездом уехала Марина, пусть. В конце концов этот поезд идет и через Курск, Харьков, Орел, Белгород… Мало ли на его пути городов.
Так утешал себя Касьянин, помня в то же время, что в разговоре на вокзале упоминался Днепр, а из всех этих городов на Днепре стоит только один. Как бы там ни было, не пошел он ночевать к Анфилогову. Воздержался и от звонка, хотя все анфилоговские номера помнил наизусть.
И была еще одна мысль, впрочем, ее можно было назвать надеждой — Наташа.
Да, Касьянин ни на минуту не забывал, как зовут единственную его свидетельницу, девушку, которая видела убийц Ухалова. В ту ночь она пряталась от него за бетонной плитой, но все–таки решилась подтвердить, что убили Ухалова евладовские ребята. Помнил Касьянин и дом, который показала Наташа, помнил этаж, который она назвала всего лишь раз, да и то как–то невнятно, смазанно.
Это был седьмой этаж.
Дом оказался ближе, чем думал Касьянин. Он как–то совершенно неожиданно вырос перед ним в темноте. Только подойдя вплотную, он смог осознать его размеры. Восемнадцатиэтажная башня с двумя подъездами закрывала половину ночного неба.
Касьянин постоял некоторое время, прислушиваясь. Из глубины дома доносились невнятные звуки не то человеческие голоса, не то грохот передвигаемых ящиков, а может, сквозняк шевелил жесткие листы картона, на которых коротали ночи бомжи, беженцы из ближних и дальних стран, воры и наркоманы.
Касьянин остановился у правого подъезда.
Вспоминая ночной разговор с Наташей, он почему–то представлял, что рукой она махнула как–то шире, явно показывая не на ближайший к ней левый подъезд, а тот, что был дальше от того места, где лежал несчастный Ухалов с простреленной головой.
Прежде чем войти в подъезд, Касьянин оглянулся — никого не было рядом, никто не шел за ним следом. Лаяли на пустыре собаки, требовательно и скандально орали их хозяева, требуя выполнения команд, которых, похоже, и сами не понимали.
Нащупав ногой первую ступеньку, Касьянин уже увереннее прошел вперед и достиг площадки. И только здесь решился включить прихваченный из дома фонарик.
Оказывается, еще в квартире он знал, что ; будет здесь, помнил о том, что ему понадобится фонарик. Батарейки были слабыми, но тусклый луч позволял ориентироваться.
Сзади раздался шорох, и Касьянин, выключив фонарик, вжался в угол. Кто–то сопя поднимался по ступенькам, поднимался уверенно, видимо, хорошо зная эту дорогу. Касьянин надеялся, что он совер–шенно невидим в темноте, но ошибся — человек разглядел светлое пятно в углу и, не останавливаясь, усмехнулся.
— Не дрейфь, это я, — сказал мужик и продолжал подниматься по лестнице.
Похоже, отношения здесь были простые и доброжелательные. На площадке третьего этажа, на подоконнике, сидели парень с девушкой.
Между ними стояли несколько бутылок с пивом. Услышав шаги, они замолчали и, пока Касьянин проходил мимо них, поднимался выше, не проронили ни слова.
— Кто это? — донесся снизу девичий голос.
— Не узнал.
— С сумкой прошел.
— Значит, из воров.
— Мог бы и поздороваться, — заметила девушка.
Свои, подумал Касьянин и, не задерживаясь, преодолел четвертый и пятый этажи. Где–то рядом раздавались возбужденные голоса, из коридора пробивался слабый, еле различимый свет — дверной проем был завешен каким–то полотнищем.
Этот этаж он постарался проскочить быстрее, встречаться с пьяными мужичками у него не было никакого желания.
Оставшиеся два этажа Касьянин преодолел с некоторыми приключениями.
Человек, спускавшийся сверху, неожиданно обжег его сильным светом фонаря.
Причем свет убрал не сразу, еще некоторое время рассматривал Касьянина. Потом выключил фонарь и продолжал спускаться.
— Пардон, мадам, — сказал он хрипловато, когда оказался уже за спиной Касьянина.
— Месье! — поправил Касьянин.
— Все равно пардон, — усмехнулся невидимый в темноте человек. Прямо на площадке шестого этажа горело несколько свечей и несколько мужиков, расположившись вокруг ящика, уставленного бутылками, обменивались словами негромко, неторопливо. На Касьянина посмотрели внимательно, проводили взглядами и снова повернулись к бутылкам. Касьянин явно отличался от обитателей этого дома — на нем бьша белая рубашка, светлый пиджак, в руке дорожная сумка. Причем новая сумка, это было видно даже при скудном освещении.
Ступив на седьмой этаж, Касьянин с облегчением убедился, что на площадке никого нет, здесь бьша полная темнота. Наташа не сказала, где ее искать, поэтому Касьянин начал обходить одну квартиру за другой. Первые две были пусты и безжизненны, вход в третью был
