«Под высочайшим ея императорского величества покровительством из Вольного Экономического Общества господину издателю журнала под именем «Сельского Жителя».
«Всякие сочинения, клонящиеся к пользе и просвещению сограждан своих, достойны похвалы, уважения и одобрения. Таковыми почитает все наше Общество благородные труды, в издании журнала вашего употребляемые, и видя в вас достойного себе сотрудника, с великим удовольствием отдает вам ту истинную похвалу, которую полезные ваши сочинения от российских патриотов заслуживать долженствуют. Примите от нас сию, толь достойно вам приносимую почесть, нелицемерным знаком того уважения, с которым мы периодические ваши издания приемлем, и будьте уверены, что мы непреминем оказать вам чувствительный нашей благодарности, когда вы, издавая к чести своей в свет сие полезное ваше сочинение, благоволите в Общество наше как все доныне вышедшие, так и впредь выходить имеющие листы вашего журнала беспрерывно и безумедленно сообщать».
Письмо сие подписано было, по обыкновению, президентом Общества и обоими секретарями оного, из коих первым был тогда господин Круз. Я, будучи получением сего письма чувствительно обрадован, неприминул не только велеть Ридигеру, во исполнение желания Общества, тотчас при написанном от меня благодарительном письме переслать в оное все до того вышедшие листы моего журнала и впредь посылать, но вскоре затем, в посрамление всех моих неблагонамеренных и глупыми своими письмами меня оскорбляющих читателей, поместить все вышеупомянутое письмо от Общества в листки мои и тем пристыдить сих негодяев, прочих подкрепить в их ко мне благорасположении и хорошем обо мне мнении, что и произвело свое вожделенное действие. Все сии умницы начали с сего времени замолкать и мне досадными своими письмами уже менее мешать продолжать свое благонамеренное дело.
Вскоре за сим наступил у нас месяц ноябрь и с ним глубокая и скучная осень, но мы провели ее отменно весело. У нас основались около сего времени толь частые по вечерам собрания и между собою даже по очереди то у того, то у другого съезды и вечеринки, что я не помню, когда бы мы еще так весело провождали свое время, как тогда. По окончании наших дневных дел, едва только наставал вечер, как и спешили все из нас собираться к тому на квартиру, у кого в тот вечер, по условию, сделанному накануне того дня, назначено было быть вечеринке. Тут вместе с нами являлись обыкновенно и все наши пансионные дети, и оба наши музыканта, учитель с своею скрипкою, а Вилиамс с своими гуслями, и тотчас начиналась потеха: кто садился в ломбер, кто в реверсис {Реверси — французская игра в карты, в которой выигравшим считается тот, кто проиграет.}, кто в иные карточные неубыточные, а с смехами и веселыми восклицаниями сопряженные, забавные игры. Музыка наша принималась между тем за свои инструменты, а дети за свои прыганья и танцы. Когда же то им прискучивало, то заводились игры в фанты, чем не только они, но и все мы, сотовариществуя им, занимались, и громогласные смехи, шутки, издевки и дружеское единодушие и простое обхождение всех между собою приправляло все сие отменного приятностию и чувствиями удовольствия истинного. Часто собрания сии бывали так многочисленны, что недоставало почти места к помещению гостей всех. Происходило сие оттого, что ко всем нам нередко приезжали в город собственные каждой фамилии друзья, родные и приятели, и иногда у них ночующие, а иногда по нескольку дней гостившие. И как у нас условлено и в обычай введено было звать на вечеринки к себе всех и с их приезжими гостями, то сии и умножали собою наши собрания и находили в них для себя столь много приятного и веселого, что нередко случалось, что иные, приехав к кому–нибудь на сутки, проживали в городе у нас суток по трое и более, потому что всякий из нас старался убеждать их просьбами удостоить и его своим посещением, и при убеждении всех к тому ж не в состоянии был отговариваться, и не один раз доходило до того, что многим от нас даже ехать не хотелось.
Словом, жизнь наша тогда была прямо славная и преисполненная удовольствиями беспрерывными; а что всего было лучше, то никому вечеринки сии не обращались ни в дальний убыток, ни в отягощение, ибо как при всех сих собраниях не было никакого питья и бражничанья, и даже самых ужинов, кроме таких случаев, когда кому случалось праздновать либо день рождения, или имянины кого–нибудь из своего семейства, или так кому самопроизвольно желалось угостить всех ужином, то и нужно было только освещение комнат свечами да угощение всех чашкою чаю. Одним словом, жизнь и согласие наше было таково, что скоро сделалось оно повсюду славно, и как нередко приезжали к нам либо проездом, либо для каких нужд, либо для свидания с своими родными и самые судьи и чиновники из губернского города и брали в увеселениях наших соучастие, то сделалась она и в самой Туле славна и известна и приобрела нам всеобщую похвалу и одобрение.
Впрочем, достопамятен был месяц сей некоторыми особенными для меня происшествиями. Первое было то, что 12–го числа сего месяца происходило у нас, под распоряжением моим, освящение бобриковской церкви, при котором случае делал у себя пир г. Верещагин и было съехавшихся с сему случаю дворян довольное собрание. Во–вторых, катеринин день праздновали мы на имянинах у новой нашей знакомой, Катерины Артамоновны Бакуниной, в ее деревне, при котором случае видел я всех епифанских судей и других многих из дворян тамошних, и с ними познакомился и сдружился. В–третьих, средней дочери моей, Настасье, случилось в течение сего месяца лежать в оспе. Сие происшествие сначала было нас перетревожило и перепугало, но как оспе случилось быть очень хорошей и безопасной, то мы скоро успокоились духом. Живущему у нас воспитаннику нашему, господину Сезеневу, была она так удачна, что он износил ее даже ходючи и занимаясь с прочими детьми в танцах, ибо было на нем только несколько оспинок. В–четвертых, достопамятно для меня было то, что я получил письма от нескольких новых и весьма хороших корреспондентов, из которых иные писали ко мне под настоящими своими именами и чрез то подали случай к начатию с ними особенной, приватной переписки, а потом и к сведению с ними знакомства и дружбы. К таковым принадлежал московский корреспондент, господин Вишневский, и орловский, Алексей Александрович Воейков, писавший ко мне сперва под именем Уединена. Наконец, в–пятых, занимал меня много начавшийся в сие время рекрутский набор, и как надобно было выбрать из волостных крестьян годных в рекруты несколько сот человек, то по сему делу имел я много весьма скучных для меня хлопот, трудов и работы.
