Каков относительно до увеселений наших был ноябрь, таковым же точно был и весь декабрь месяц. Мы заездились и завеселились впрах, а особливо в наставшие в конце сего месяца святки, и удовольствий имели множество. Однако были в течение сего месяца происшествия, заставившие меня и об ином думать. К числу сих принадлежал неожиданной мною приезд ко мне моего деревенского соседа, господина Басаргина, второго мужа жены покойного родственника моего, Матвея Никитича Болотова. Сей молодец прискакал было ко мне для испрошения выдачи ему и жене его оставленного покойником и у меня хранящегося векселя, но наскочил не такого олуха, которой бы дал себя обуять его просьбам, рассказам и убеждениям. Я отказал ему наотрез, говоря, чтоб он о том никогда бы и не помышлял, и что я непременно сохраню сей священный залог по завещанию покойника и не предам осиротевшую дочь его их с женою произволу и никак не допущу до того, чтоб лишилась она отцовского наследства. Итак, господин сей, по пословице говоря, несолоно хлебав от меня и поехал, и поехал хотя с приметным неудовольствием, но я, желая исполнить долг свой, того нимало не уважил.
Далее; дела по рекрутскому набору принудили меня съездить на короткое время в Тулу. В сей раз ездила туда и жена моя со старшею из дочерей моих, ибо ей хотелось оттуда проехать в Калединку к тетке своей, госпоже Арцыбышевой, где и оставила она дочь мою погостить. Я же, между тем, находясь в Туле, имел случай быть у губернатора, который принял меля отменно ласково я старался тем отплатить мне за все мои многократные угощения. Кроме сего случилось мне видеть и старинную свою знакомку, дочь господина Павлова, Марью Даниловну, бывшую тогда уже замужем за одним из тульских судей, г. Ладыженским. Они зазвали меня к себе и угощали меня обедом, и я благоприятством их был очень доволен.
По возвращении моем из Тулы, имел я удовольствие видеть и угощать у себя обеденным столом нового своего приятеля, г. Стрекалова, приезжавшего ко мне вместе с Верещагиным, который день был вкупе и тем достопамятен, что определен был к нам к церкви и впервые служил новой поп Алексей, бывший у нас потом славным протопопом, также и тем, что в самый сей день возвратилась жена из Калединки, и что мы около сего времени получили нового себе сотоварища, стряпчего Сонина, определенного на место бывшего до того почти полоумного Хомякова, доказавшего расстройку ума своего зарезанием жены своей от глупой и пустой ревности, и сделавшегося чрез то несчастным. Необычайное происшествие сие наделало тогда очень много грома, и несчастная сия претерпела бедствие сие, как говорили, совсем невинным образом; ибо как была она очень недурна собою, а он до глупости к ней ревнив, то ничего незначущие ласки к ней некоторых людей довели его до того, что он, легши с нею слать, вонзил нож в ее живот и умертвил в ту же минуту; но за то пострадал и сам после, будучи сослан в ссылку. У меня осталась после его памятником фарфоровая чашка, подаренная им мне в день последних имянин моих, напоминающая мне о сем несчастном и меня любившем человеке ежедневно; ибо как она мне полюбилась, то я во всю последующую жизнь мою пивал из нее свой чай, и пью более тридцати лет из ней даже и поныне, и чрез то очень часто его вспоминаю.
Наконец настало у нас Рождество Христово и начались святки, усугубившие обыкновенные наши съезды, вечеринки и увеселения. В самый праздник был обед, бал и вечеринка у меня и собрание многочисленное. На другой день угощал нас у себя Николай Сергеевич Арсеньев, на третий господин Албычев, на четвертый учитель, а после его казначей наш Борис Дмитриевич Плотников, и мы завеселились во все сии дни в прах. Но вдруг и в самое то время, как ликовали мы у казначея, поражен я был получением к себе пакета, который в один миг разрушил все мои радости и удовольствия и поверг меня в превеличайшую задумчивость, смущение и расстройку мыслей. Содержал он в себе ордер ко мне от старика–князя и ордер такой, какого я всего меньше ожидал. Мне давалось чрез него знать, что императрице угодно было его от правления волостьми совершенно уволить и вверить оное его сыну, князю Сергею Сергеевичу, и чтоб я с сего времени почитал его своим командиром и обо всем уже к нему относился.
Легко можно заключить, что известие сие было для меня крайне поразительно. Оно взволновало в один миг всю во мне кровь и смутило так все мои мысли, что я остолбенел почти от изумления, но что было и натурально; ибо как мне дурной характер сего нового моего начальника был довольно уже известен, то, судя по холодному и почти презрительному его ко мне в бытность его у нас поведению, не мог я от него ничего ожидать доброго, а должен был уже заранее готовиться ко всему худому и неприятному; а сие и смущало и озабочивало меня до бесконечности, и мне не оставалось ничего к ободрению, как единой защиты и покровительства моего Бога.
Впрочем, не понимал я, каким образом и по какому поводу и случаю произошла такая, всего меньше ожидаемая перемена, и для меня было сие тогда сущею загадкою, которая разрешилась не прежде, как по прошествии многого после того времени; и вот что и какую странную и удивительную историю узнал я о поводе к происшествию сему.
О волостях наших хотя и не было никому с достоверностью известно, кому они собственно назначались и на какой конец заводились в них разные и великого иждивения стоющие здания, однако, по всеобщей молве, никто почти не сомневался в том, что они назначались некакому господину Бобринскому, мальчику, воспитанному в сухопутном кадетском корпусе и с отменным прилежанием обучаемому {Дальше следует пропуск страниц или строк, сделанный потомками Болотова или же М. И. Семевским, подготавливавшим рукопись к печати в качестве приложения к «Русской старине». Надо думать, что содержание пропуска раскрывало происхождение этого мальчика.} … … … … … … … … … … … … … … … … … … … Поелику мальчик сей около сего времени достигал уже до такого возраста, что мог быть вскоре уже и женатым, то бывший в сие время у нас в России первым и знаменитейшим боярином и императрицыным любовником и бывший потом светлейшим князем Григорий Александрович Потемкин, муж, дышащий любочестием и любовластием беспредельным и простирающий замыслы и намерения свои почти за самые облака, обратил между прочим виды свои и на сего знаменитого юношу. Он имел у себя несколько родных племянниц, которые, ежели верить носившейся тогда всеобщей молве, были вкупе и его любовницы, всех их пороздал он кой за кого и пристроил к местам знаменитым, и осталась одна младшая, им более прочих любимая, да и лучшенькая. Сию–то младшую племянницу свою, госпожу Енгельгартшу, назначил он в мыслях своих за помянутого знаменитого юношу и хотел, женив его на ней, сделать богатейшею и знаменитейшею госпожою в России, и он надеялся бессомненно убедить к соизволению на то и самую императрицу.
