Наверху не так уж и тесно, несмотря на то, что слово «мостик» подразумевает нечто, ограниченное в размерах. Конечно, здесь прекрасное капитанское кресло перед штурвалом и приборной доской, — это для командира; небольшой кольцевой диван вокруг маленького стола и возвышение с лежаками — это для пассажиров. Я пристраиваюсь на краешке дивана, Николас, как всегда, на хозяйском месте. Он поворачивает ключ на доске, щёлкает несколькими тумблерами, прислушивается к шуму оживших двигателей. Переключает, проверяет, и так же легко, как давеча катер, трогает с места эту белоснежную громадину, что повинуется малейшему движению его руки.
— Подожди немного, — кидает мне, — пока не отвлекай. Видишь, здесь движение…
Да, акватория оживлённая, таких как мы — любителей закатов — полно, от плоскодонок до больших парусных яхт, чей мачтовый лес мы недавно видели. Основная масса парусников пока на якоре, но кое-какие красотки ещё без парусов, на моторах покидают бухту в одном направлении с нами. И глядеть нужно в оба, потому что любителей полихачить хватает. В общем, к просьбе Николаса я отношусь с пониманием и помалкиваю.
А с востока уже выкатились на небо луны. Их здесь тоже две. И проклёвываются вокруг первые звёзды.
— Видишь ли, родственница, — первым начинает Николас, вырулив, наконец, в свободные воды, — есть такие моменты, которые я просто не рискую с тобой обсуждать. И прошу отнестись к этому адекватно. — Он искоса на меня поглядывает, стараясь держать в поле зрения и приборы. — Ты же не проведёшь остаток жизни в этом мире, когда-то вернёшься и в свой… Это я гипотетически рассуждаю. И нет никакой гарантии, что кто-то более бесцеремонный и настырный, чем я, не залезет в твою голову, проверить, где ты была и с кем общалась.
Мне вдруг становится неуютно. И после таких слов он ещё намекает о моём желании вернуться в их мир?
— Есть некоторые профессиональные моменты, ты их не поймёшь, но вслух о них говорить при тебе не хочу: именно потому, чтобы они рано или поздно не считались кем-то другим. И если кто-то доберётся в твоей памяти до этого разговора — поймёт, что больше с тебя взять нечего.
— А ты оказывается опасный человек, Николас, — говорю озабоченно.
— Нормальный. Просто предусмотрительный. Не забывай, в чьей семье я воспитывался, родственница, вечно под прицелом родни, неприятелей и конкурентов. Кстати, здесь мне это помогло: и выжить, и бизнес затем построить.
С таким-то папой… думаю. С таким доном… Хорошая школа. Кажется, мне кое-что становится более понятным в характерах этих братцев.
— А Мага всегда был такой взрывной? — спрашиваю невпопад. Николас даже взгляд от приборной доски отводит. Внимательно смотрит на меня. Смутившись, я отворачиваюсь.
— Да ты не красней, — говорит он. — Ну, спросила, что тут такого? Мы с ним всегда были разные, абсолютно. Я открытая система, он — замкнутая: всё в себе, слова лишнего не вытащишь. У меня эмоции на виду, а он их накапливает, а потом — бабах — и взрывается. Правда, отходчив, ты это учитывай.
Ночь падает на море стремительно, будто что-то из-под горизонта резко дёрнул вниз привязанные за ниточки раскалённые шарики. Остаётся лишь недолговечный багряный отблеск у самого горизонта, да и тот истаивает быстро, как кусок сахара в горячем чае. Но моего спутника тьма не смущает.
— Ива, я пока освещение не буду включать, не возражаешь? Не люблю лишний искусственный свет в море. Сейчас луны разгорятся, их вполне достаточно. А вот скажи-ка мне… — Он барабанит пальцами по штурвалу. — Я ведь в твои личные воспоминания старался особо не влезать, только краем прошёлся. Ты вообще-то много вспомнила из того, что было закрыто блоком? Всё — или частично?
Я внезапно впадаю в непонятный ступор.
— Основное, — говорю, наконец. — А почему ты спрашиваешь?
— А почему ты спросила, всегда ли мой братец таков, как сейчас? Ты же с ним около недели бок о бок провела, кому, как не тебе, знать. Ива?
А у меня в голове — пусто. Абсолютно. Пытаюсь припомнить подробности хотя бы нашей с Магой первой встречи — и ничегошеньки не получаю… Тру виски.
— Э, э, родственница, не паникуй! — строго окликает Николас. — Я ж не зря поинтересовался. Слыхал я про такие побочные эффекты: в момент снятия блока вываливается на твою бедную голову сразу всё, не только из запретной зоны, но и из соседних, причём одномоментно. Перегруз для мозга страшный, бывает, что некоторые не выдерживают. А случается, что подсознание само ставит затычку — и оставляет тебе лишь самое основное, а подобности выдаёт по крохам лишь спустя какое-то время. И то, если пациент сам этого возжелает.
Я вспоминаю, как после снятия блока меня отключало почти до утра — и ёжусь. Продолжать беседу не тянет. Оглядываюсь: далеко ли заплыли? Береговую полосу можно опознать по цепочке фонарей, за ними сияет жёлто-розовое марево города, подальше, словно грозовая туча темнеет горный хребет. Оказывается, мы маханули порядочное расстояние, просто ориентиров в открытом море нет, чтобы взгляду зацепиться, всё кажется, что движемся, не торопясь, а на самом-то деле… На чернильном небе уже высоко две оранжевых луны, побольше и поменьше, с такими же, как на земной, пятнами сухих морей и кратеров.
— Есть ещё и третья, — сообщает Николас, заметив мой взгляд в небо. — Выползает, когда эти две заходят, так что катаклизмов с приливами и отливами здесь не бывает, всё уравновешено.
Как он и говорил, лунного света оказывается достаточно, да и глаза к темноте привыкли быстро. В открытом море я второй раз в жизни, а уж ночью-то — в первый, и от невиданного раньше зрелища цельного небесного купола, ничем не перекрываемого, забываю обо всём на свете. Больше всего мне хочется сейчас перебраться на лежак или диван и любоваться звёздами оттуда, потому что шея уже затекает. Я кручу головой, двигаю лопатками, когда внезапно в лицо ударяет волна жаркого воздуха. Как будто с самого размаху из ночной прохлады мы ворвались в зону тепловой завесы, только уж очень обширную. Украдкой трогаю голову: даже волосы согрелись, как на солнцепёке. Это что же такое?
Двигатель сбавляет обороты и, наконец, умолкает. С обоих бортов загораются цепочки фонариков, салон под нами озаряется светом, шумно плюхаются в воду якоря. Довольный, Ник потягивается, встаёт и снимает пиджак, небрежно пристраивает его на спинке кресла.
— Всё, родственница, приехали. Просто так, что ли, я твой купальник разыскивал? Иди, переодевайся.
Со страхом гляжу на чёрную воду, под поверхностью которой, наверное, километров двадцать глубины. На чёрное небо. На своего спутника, у которого в свете лун лицо, кажется, тоже светит неестественно-белым.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
