время знаете? — полюбопытствовал я.
Настин папа нахмурился. Мне даже показалось, что в уголке его глаз появились слезы. А потом, будто нехотя, он сказал:
— Однокурсник мой там ехал… не суть в общем.
Было видно, что ему неприятно об этом говорить. Я понял, что сказанул лишнее, и мигом заткнулся. А всего через мгновение Михаил Кондратьевич уже справился с собой. Да, видать, стержень крепкий у этого мужика имеется. Хоть и на вид он — тюфяк, плотно сидящий под каблуком у супруги.
Так значит, и его самого коснулась эта трагедия… Да уж… Несколько десятков людей сейчас обивают пороги больниц, пытаясь разузнать, что случилось с их близкими. Всех их сплотила одна общая беда.
— Погоди! — еще раз внимательно просмотрев свои записи, сказал Настин папа. — Так ты говоришь, что тебе фотографию этой Саши и ее подружки передал какой-то незнакомый пассажир. Так?
— Так! — кивнул я, отхлебывая пиво из кружки.
— А мужичок с чемоданом зашел позже! Так?
— Ну… так! — неохотно согласился я.
Медлительность Михаила Кондратьевича уже начала меня раздражать.
— Так значит, она уже вышла к тому времени! — воскликнул Настин папа.
— А вдруг нет? — мрачно возразил я. — Саша могла выронить ее и за день до трагедии. А потом снова проехать на том же автобусе, тем же маршрутом. Вряд ли там технички каждый день полы намывают.
— Ошибаешься! — возразил Михаил Кондратьевич. — Очень даже намывают. Стандарты чистоты во всем СССР неукоснительно соблюдаются. Но я узнаю все, что смогу. Лады?
— Лады! — повеселел я и спохватился: — Я вот что еще хотел узнать. Ворошилов…
Тут внезапно Михаил Кондратьевич наступил мне на ногу. Я от неожиданности ойкнул и едва успел заметить в замерзающем окне чей-то мелькнувший силуэт…
Глава 19
— Так твой Кондратьевич тебе толком, значит, ничего и не сказал? — расстроенно спросил меня Дениска.
— Почему не сказал? — возмутился я. — Очень даже сказал. Теперь мы знаем точное время взрыва: двенадцать ноль семь. Начало первого. Как раз тогда, когда я ехал обратно к «Таганской» с Рязанского шоссе. Я не сомневаюсь — взорван был именно тот автобус, в котором я тогда ехал. Просто вышел я немного раньше.
— Слушайте! — вмешался Толик. — А может, это на Эдика нашего кто-то покушался? Ну, из-за…
Он чуть было не сказал: «этой странной cупер-способности», но, вспомнив о Юле, вовремя осекся и захлопнул рот. Та с удивлением посмотрела на супруга.
А я, поняв, что разговор заходит не туда, живо попытался разрядить обстановку.
— Да кому я нафиг нужен! — деланно небрежно воскликнул я. — Тоже мне — пуп земли нашелся! Обычный студент-первокурсник, бывший слесарь! Лимита к тому же!
А на самом деле подумал: «Да кто его знает!». Кажется, я уже ничему не удивлюсь.
За последние пару дней меня не покидало ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Ненавязчиво, издалека, чтобы не вызвать подозрения, но «пасет». Особенно остро я ощутил это вчера вечером в пивной, когда попытался заговорить с Михаилом Кондратьевичем о «Ворошилове». А еще заподозрил что-то, когда гулял по Арбату…
Мы впятером: я, Дениска, Мэл и Толик со своей женой Юлей — сидели в студенческой общаге. Помирившиеся супруги зашли к нам в гости.
Наш сосед — спортсмен Тёма — отправился на обычную вечернюю пробежку. Этому фанату здорового образа жизни что взрыв, что ядерная война — режим нарушать не станет. А другой сосед — Гришка, ругнувшись, что у нас тут куча народу и проходной двор, ушел в библиотеку — готовиться к сессии.
— Везунчики вы! — покачал головой Мэл. — И ты, и Толик с Юлей. Считайте, в рубашке родились.
«И не говори!» — подумал я.
Мне фантастически повезло: я вышел из автобуса за несколько остановок до взрыва. Повезло и друзьям. Толик с супругой еще полчаса ругались-мирились на улице, выясняя, кто есть кто и сколько вешать в граммах. Видать, не до конца еще выяснили отношения. А при Тютькиных ругаться не хотелось.
Толик, который в квартире Тютькиных не мог и слова вымолвить, осмелел и высказал Юле в лицо все, что думает.
— Как ты могла! — в духе лучших будущих латиноамериканских сериалов заламывал руки молодой супруг. — Чтобы я тебе изменил? Да у меня и в мыслях не было. Ты у меня первая и единственная!
— А что еще мне было думать? — отбрехивалась супруга, растерявшая запал. Ей все еще было очень стыдно за тот перформанс в квартире у Зины с Димой. — Я прихожу, а ты на ходу рубашку застегиваешь!
Не мытьем, так катаньем супруги все-таки пришли к консенсусу и думать забыли о разводе. Обнявшись, они еще долго-долго целовались под осуждающие взгляды проходящих мимо бабушек. На остановку Толик с Юлей пришли намного позже и сели совсем в другой автобус.
Юлечка после похода к Тютькиным, очевидно, сделала выводы и перестала пилить супруга почем зря. Даже похорошела как-то. Стала той же милой и доброй девчонкой, которую мы с Толиком когда-то встретили у футбольного стадиона. Толик тоже вроде бы задумался о жизни: сам попросил Мэла заняться с ним, как он говорил, «физухой». И даже товарища Тютькина Д. В. на это дело подбил. Словом, и Зина, и Юля теперь нарадоваться не могли на своих благоверных.
А вот другим не повезло…
— Кошмар! — прошептала Юлечка, прижав ладони ко рту. — Мы же потом видели все с Толиком, когда мимо проезжали! Стекла вынесло, автобус дотла выгорел. Столько людей порезались и ожоги получили! Там целая вереница скорых стояла!
— Это, может, и к лучшему, что стекла вынесло,— мрачно сказал ей супруг, в задумчивости барабаня пальцами по столу. — Так хоть кто-то выбрался. Было бы потеплее — открыли бы люк наверху. Тогда, возможно, и не вылетели бы стекла.
Об учебе мне думать совсем не хотелось. Как, впрочем, и многим другим. Но я все таки себя заставлял сесть за учебники.
В институте было все так же тревожно. И в коридорах, и в столовой, и на улице во время перекуров студенты думали-гадали: что же случилось с первым красавчиком института — Климентом Ефремовичем по прозвищу «Ворошилов». Девчонки-фанатки были подавлены и даже всхлипывали. Видать, все же надеялись втайне, что красавчик хотя бы к пятому курсу ответит кому-нибудь из них взаимностью.
Преподаватели института упорно молчали и отказывались
