о новой политике, которая в итоге стала расширенной версией экономического возмездия — возможно, за исключением запрета, это самый большой пример в истории Америки, когда идеология была использована для решения вопросов государственной политики.
В своём кратком послании Конгрессу Джефферсон рекомендовал ввести эмбарго, чтобы защитить «основные ресурсы» «наших товаров, наших судов и наших моряков», которым угрожала «большая и растущая опасность… в открытом море и в других местах со стороны воюющих держав Европы». Хотя Джефферсон не до конца объяснил Конгрессу, почему эмбарго было необходимо, Конгресс начал действовать немедленно и за четыре дня в конце декабря 1807 года принял Закон об эмбарго, который запрещал выход всех американских кораблей в международную торговлю. Хотя закон не запрещал иностранным кораблям, в том числе британским, привозить импорт в Америку, он запрещал этим иностранным кораблям принимать американский экспорт, вынуждая их отплывать в балласте.
Это был очень странный поступок, такой же самопротиворечивый, как и сама Республиканская партия. Хотя в американских рассуждениях об уязвимости Великобритании перед экономическими санкциями всегда подчёркивалась необходимость британцев продавать свои промышленные предметы роскоши за границу, эмбарго фактически лишило британцев американского экспорта, что было гораздо менее вредно для британской экономики, чем потеря рынков для их промышленных товаров. Конечно, эмбарго сопровождалось реализацией давно приостановленного Акта о запрете импорта, но этот акт ограничивал только некоторые виды британского импорта, а не весь; под запрет попали такие товары, как ямайский ром, грубая шерсть, соль и бирмингемская фурнитура. На протяжении всего срока действия эмбарго американцы продолжали импортировать множество британских товаров, что составило по меньшей мере половину от того объёма, который они импортировали в 1807 году, до того как республиканцы применили Закон о запрете импорта. Хотя республиканцы так и не объяснили до конца, почему Америка продолжала импортировать британские товары (причём на британских кораблях), Галлатин и другие, очевидно, считали, что федеральное правительство настолько зависело от таможенных пошлин на импорт, что прекращение всего импорта привело бы к его банкротству.
Запрет на доступ американских кораблей и товаров ко всей заморской торговле был радикальным шагом, но любопытно, что ни Джефферсон, ни республиканцы в Конгрессе не приложили особых усилий, чтобы оправдать его перед страной. Эта экстраординарная мера прошла через Конгресс быстро и без особых дебатов. Как сказал Джефферсон, выбор был ограничен: либо «война, либо эмбарго, либо ничего», а война и ничего — не совсем приемлемые альтернативы. Конечно, республиканские сторонники законопроекта, зная, что у них есть голоса, не прилагали особых усилий для защиты эмбарго; вместо этого они продолжали ставить вопрос. В итоге в Палате представителей проголосовали восемьдесят два против сорока четырёх. По словам Джефферсона, половина оппозиции состояла из федералистов, другая половина — из последователей эксцентричного Джона Рэндольфа, который считал, что эмбарго было продиктовано Наполеоном и направлено только против Великобритании, и из «республиканцев, которые придерживались ошибочных взглядов на этот вопрос».
Министр финансов Галлатин в кабинете министров, возможно, и не имел ошибочного мнения об эмбарго, но он определённо сомневался в нём. Поскольку он предвидел возможные последствия эмбарго — «лишения, страдания, доходы, влияние на врага, политика внутри страны, и т.д.», — он хотел, чтобы оно было временным и предназначалось только для того, чтобы отозвать американские корабли и безопасно доставить их в порт; более того, если эмбарго будет постоянным, он предпочтёт вступить в войну. Возможно, благодаря своему глубокому пониманию того, как работает экономика, которое не разделяли ни Джефферсон, ни Мэдисон, он осознавал, что судьбоносные действия правительств часто приводят к непредвиденным последствиям. Он предупреждал Джефферсона, что «правительственные запреты всегда приносят больше вреда, чем было рассчитано; и не без колебаний можно сказать, что государственный деятель должен опасаться регулировать заботы отдельных людей, как будто он может делать это лучше, чем они сами». Это был хороший совет республиканцев, но Джефферсон его проигнорировал.
Не совсем ясно, что Джефферсон и Мэдисон, которые были архитекторами эмбарго, продумали его последствия. Хотя Мэдисон с большим энтузиазмом поддержал эту меру, Джефферсон, безусловно, разделял веру республиканцев в то, что почти все предпочтительнее войны, особенно если эта война должна вестись против сильного и мощного врага, а не против слабой Испании или мелкого барбарийского государства-изгоя. «Поскольку мы не можем противостоять британцам равной физической силой, — как позже выразился Джефферсон, — мы должны обеспечить её другими средствами» — будь то торпеды для подводных лодок Роберта Фултона или удержание американского экспорта. Поскольку приказы и указы воюющих сторон ставили нейтральную американскую торговлю в безвыходное положение, он считал, что эмбарго может дать время для дипломатического урегулирования.
Вместо того чтобы президент сам объяснил стране и Конгрессу причины столь экстремального поступка, государственный секретарь Мэдисон взял на себя эту задачу в трёх анонимных статьях, опубликованных в вашингтонской National Intelligencer, проадминистративной газете, через несколько дней после введения эмбарго. Эмбарго, писал Мэдисон, было «мерой мира и предосторожности», без «тени предлога, чтобы сделать его причиной войны». Это была своего рода проверка республиканского характера Америки в мире враждебных монархий. «Пусть этот пример научит мир, что наша твёрдость равна нашей умеренности; что, прибегнув к мере, справедливой самой по себе и адекватной её цели, мы не уклонимся от жертв, которых честь и благо нашей нации требуют от добродетельных и верных граждан». Опираясь на своё республиканское понимание контраста политических экономик Америки и Британии, Мэдисон утверждал, что, хотя эмбарго лишит американцев некоторых «излишеств» британского производства, британцы «почувствуют недостаток в предметах первой необходимости». Америка была благословлена. Ей не пришлось выбирать, как другим пострадавшим странам, «между изящной покорностью и войной». С помощью эмбарго благосклонное провидение предоставило Америке «счастливое средство избежать и того, и другого». Этот эксперимент может даже привести к созданию торгового мира, о котором американцы мечтали со времён типового договора 1776 года. «Эмбарго, — сказал Мэдисон, — в то время как оно защищает наши основные ресурсы, будет иметь побочный эффект, заставляя все нации быть заинтересованными в изменении системы, которая вытеснила нашу торговлю за океан». Другими словами, Мэдисон, по-видимому, рассматривал эмбарго как возможность начать осуществление просвещённой мечты о преобразовании характера международных отношений.
Хотя Джефферсон со временем стал разделять грандиозное видение Мэдисона, вначале он рассматривал эмбарго не более чем оборонительное средство для предотвращения захвата американских кораблей, грузов и моряков. «Главные цели эмбарго, — сказал он губернатору Вирджинии в марте 1808 года, — это уберечь наши корабли и моряков от опасности». Он считал, что эмбарго на определённый срок — «меньшее зло, чем война. Но через некоторое время оно перестанет быть таковым». Тем временем, однако, он полагал,
