разберутся… А вот и наш славный Мазюрель, наша гордость!..
И он похлопывал по животу гиганта-мясника, который подходил к нему в кожаном фартуке, торопливо вытирая усы тыльной стороной ладони.
Мари-Анж, вспоминая о том, каким бывал Симон в Париже – в великосветском салоне или в дорогом ресторане, – удивлялась той легкости, с какой он, словно хороший актер, входил в новую роль и, беседуя со своими избирателями, мгновенно проявлял грубоватую веселость, обретал одновременно добродушный и чуть покровительственный тон; в его речи то и дело проскальзывали простонародные обороты.
Когда они въехали в селение Мюро, Симон притормозил машину и сказал:
– А знаете, Мари-Анж, я здесь родился. Вон в том домишке.
Симон никогда не думал о своих родителях. Воспоминания о них, в частности о смерти матери, задохнувшейся в новом корсете, с годами стерлись, выпали из его памяти, подобно тому как стирались и отпадали отмиравшие клетки кожи, остававшиеся на его купальном халате. Если же он и вспоминал иногда о своем детстве, то лишь для того, чтобы мысленно измерить пройденный путь и обрести в этом дополнительный повод для тщеславия.
Само время, казалось, позаботилось о том, чтобы подретушировать «декорации», в которых прошло его детство, и тем самым отдалить их от него. Дом его родителей в Мюро был приобретен каким-то парижским коммерсантом, превратившим его в дачу, где не жили постоянно и куда приезжали только в летнее время. Строение стало неузнаваемым, оно было переделано заново, выкрашено в яркие цвета, вокруг него разбили клумбы. На окнах висели занавески с оборками, по стенам карабкались вьющиеся красные розы.
Дом теперь нисколько не походил на запущенную ферму с облупившейся штукатуркой, где Симон провел безрадостное детство, – сейчас дом казался ему простой, но трогательной обителью, на которой в один прекрасный день, без сомнения, появится мраморная доска с надписью:
Здесь 12 октября 1887 года родился
Симон Лашом,
французский государственный деятель
А на площади, перед зданием мэрии и школы, возможно, будет установлен его бюст.
И Лашому вдруг стало жаль, что у него нет сына, которому можно было бы оставить в наследство свое имя и свою славу.
«Я состарюсь в одиночестве, и никто не продолжит мой род… В сущности, так и должно быть. Общественный деятель должен оставаться холостяком».
И в ту же минуту он услышал собственный голос:
– Хотели бы вы иметь детей, Мари-Анж?
Как раз в эту минуту она заметила дорожный указатель, где было написано: «Шанту – Моглев – 16 километров».
– О, я и не знала, что Моглев так близко отсюда! – воскликнула девушка. – Если у вас найдется время, я бы с удовольствием съездила туда на денек.
– Так поедем сейчас же, если вам хочется. Как это ни странно, но я никогда не бывал в этом замке, только видел не раз его кровлю, проезжая по шоссе. Я с удовольствием познакомлюсь с ним.
Они прибыли в Моглев, когда уже смеркалось. Огромный замок с наглухо закрытыми окнами возвышался над окружающей местностью. Ураган, пронесшийся осенью год назад, свалил два гигантских вяза, и они так и остались лежать в высохших рвах.
Лавердюр и его жена вышли из своего домика; на их лицах отразилось крайнее изумление, и они радостно кинулись к Мари-Анж.
– Мадемуазель! Господи! Мадемуазель приехала! Вот уж нечаянная радость! Только не обращайте внимания на наш вид. Смени поскорее каскетку, отец, – восклицала Леонтина Лавердюр.
Она часто моргала, и по ее смуглым морщинистым щекам катились слезы.
Мари-Анж и Лашом обошли замок. Их сопровождал бывший доезжачий, который исполнял теперь обязанности сторожа и управляющего. Все проржавело, подгнило, пришло в запустение. Парадный двор замка зарос сорной травой до самого крыльца.
– Вы уж простите нас, мадемуазель, ведь мы только вдвоем с Леонтиной, нам не под силу управиться, – сказал Лавердюр. – Прошлой весной я тут всю траву прополол, а нынче опять заросло, словно я ничего и не делал. Мы стараемся, сколько хватает сил, хотя бы дом сохранить… Я писал господину барону, что вязы рухнули, и я мог бы их продать, но он ничего мне не ответил.
Проходя под балконом, откуда было сброшено тело Жаклин, бывший доезжачий обнажил голову.
– Какое красивое, какое великолепное место, – восторгался Лашом.
– Мадемуазель и месье Жан-Ноэль собираются поселиться в замке? – спросил Лавердюр. – О да, я сам понимаю, здесь потребуется большая работа.
– Милый мой Лавердюр, – сказала Мари-Анж, – для этого мой брат или я должны породниться с какими-нибудь очень богатыми людьми.
– Ну что ж, это возможно, вполне возможно, наша мадемуазель вполне того достойна… Мы слыхали, что вы теперь служите в Париже, это правда?
– Да, Лавердюр.
– Какая жалость!.. Не угодно ли вам осмотреть внутренние покои?
– Нет, сейчас у меня нет времени. Я еще как-нибудь приеду, – ответила Мари-Анж.
Ее охватила глубокая печаль, и она упрекала себя за то, что приехала. «И зачем только, зачем мне вздумалось снова все это увидеть? – говорила она себе. – Эту опустевшую псарню, пустые каретные сараи, все это мертвое жилище, это безмолвие… Владеть историческим замком и быть манекенщицей – какая насмешка!»
– Так как же поступить с вязами? – спросил Лавердюр.
– Разумеется, продайте их.
– Да вот еще, как быть с Командором? Помните, это лошадь господина графа Де Вооса, – сказал Лавердюр, немного замявшись. – Ума не приложу, что с ним делать, зря только на конюшне стоит. Теперь, когда нет собак…
– Продайте и его, – проговорила Мари-Анж. – Я уверена, что брат никогда в жизни не сядет на эту лошадь.
Лавердюр быстро взглянул на Мари-Анж своими маленькими серыми глазами и тут же опустил их.
Мари-Анж открыла сумочку.
– Мне бы хотелось, чтобы отслужили мессы по отцу и по маме.
– А их служат, их все время служат, мадемуазель, и в годовщину смерти, и в дни рождения, и в дни ангела. И по покойному господину маркизу мессы служат.
– Но вы никогда не ставите это в счет, Лавердюр.
– О, неужели вы, мадемуазель, думаете… – воскликнул старый доезжачий.
Мари-Анж всунула ему в руку кредитку.
На обратном пути девушка долго молчала.
– Не думаю, что во мне живет инстинкт материнства, – внезапно проговорила она.
– Почему вы об этом сказали? – удивился Лашом.
– Потому что вы сами меня спросили.
Теперь умолк Симон. Спустя некоторое время он спросил:
– Почему вы не добиваетесь, чтобы замок Моглев был включен в число исторических памятников? Если хотите, я займусь этим. Нельзя же допустить, чтобы он превратился в руины.
Девушка ничего не ответила. Ему показалось, что она вытирает слезы.
– Мари-Анж, милая Мари-Анж, отчего вы так печальны? – воскликнул Лашом.
Не выпуская руля, он притянул ее голову
