имею.
Капитан жадно пил, глаза его внимательно следили за мной поверх кромки стакана.
— Где он теперь, ваш хваленый эскорт?
— Справа по носу, — повторил я и вернулся на мостик, чтобы самому убедиться.
Над горизонтом висел громадный красный шар солнца, ночные облака уносились к западу. Вдали проступал английский берег. Но эскорта нигде не было.
Я повернулся к рулевому.
— Куда он делся? — спросил я.
— Простите, сэр?
— Парусник? Что с ним?
Рулевой вздрогнул и удивленно скосился на меня.
— Не видел никакого парусника. Один только эсминец у нас на траверзе. Наверно, поравнялся с нами, пока было темно. Я только с рассветом его заметил.
Я схватил бинокль и оглядел западный горизонт. Рулевому не причудилось: это был эсминец. Он стремительно рассекал воду, вскипавшую перед ним белой пенной стеной. Несколько минут я молча наблюдал за ним, потом опустил бинокль. Рулевой смотрел прямо перед собой. С наступлением утра он как-то странно, неуловимо переменился. Как будто и не он давеча беспечно насвистывал. Передо мной стоял обычный дисциплинированный матрос.
— Причалим в половине десятого. Быстро управились, — заметил я.
— Быстро, сэр.
Вдалеке уже показались черное пятнышко и тонкая струйка дыма. Нас встречали буксиры. На полубаке стоял теперь не я, а Картер. Вся команда разошлась по своим местам, а я был на капитанском мостике — мне предстояло привести судно в порт. За пять минут до того, как к нам подошли буксиры, когда над головами у нас закружили первые чайки, капитан позвал меня к себе.
— Блант, — сказал он, — я тут подумал… Этот капитан, с которым вы говорили ночью на паруснике. Вы сказали, у него на глазу была черная нашлепка. А вы случайно не заметили у него пустой рукав, пришпиленный к груди мундира?..
Я не ответил. Мы молча обменялись взглядами. Пронзительный свисток возвестил, что у борта уже стоит шлюпка лоцмана. Где-то далеко-далеко на него чуть слышным эхом отозвалась боцманская дудка.
Перевод Л. Бриловой
Любовник
Стояло влажное январское утро, часы показывали половину одиннадцатого. Телефонные будки в подземном переходе на площади Пикадилли были пусты — все, кроме одной, в правом углу, с той стороны, откуда отходит Шафтсбери-авеню.
В ней стояла женщина, почти касаясь губами микрофона и зажав в кулаке пенсы. Она нетерпеливо шевельнулась, бросила взгляд через плечо и встряхнула трубку.
— Но я уже три раза повторила номер. Говорю вам, мне нужен Джерард, десять — пятьсот пятьдесят, Дже-рард, десять-пять-пять-ноль. — Прикусив губу, она нервно топнула ногой. — Там должен кто-то быть. Пожалуйста, наберите еще раз.
Он перевернулся в постели и достал сигарету. Зевнул, потянулся, пошарил вокруг себя, нащупывая халат. Потом откинул одеяло, встал и медленно двинулся к туалетному столику.
Провел гребнем по волосам и вгляделся в темные тени под глазами. Рука потянулась к пузырьку с желудочными таблетками. Когда зазвонил телефон, он нахмурился и, даже не думая ответить, побрел в ванную. Из кранов тугой струей забила вода, халат соскользнул на пол.
Он залез в ванну, улегся на спину, прижав к груди большую губку, и стал рассматривать под водой свои бледные ноги — дряблые, цвета шампиньонов. Дым от сигареты колечками уходил под потолок. На маленьком столике у кровати продолжал звонить телефон.
— Да, Джерард, десять — пятьсот пятьдесят. Проверьте еще раз. Наверное, произошла ошибка.
Теперь голос женщины звучал устало, обреченно, почти жалобно. Она подняла глаза и в который раз перечитала правила работы национальной телефонной службы.
Завернувшись в большое теплое полотенце, он закурил очередную сигарету. В окно барабанил дождь. Какой жуткий трезвон доносился из комнаты! Он прошлепал босиком к кровати.
— Алло, в чем дело? Говорите. Я вас не слышу.
Женщина сдвинула шляпку на затылок, ее сумочка, выпав из рук, ударилась об пол, монетки рассыпались.
— Наконец-то! О боже, ну и утро! Ты знаешь, я жду уже почти полчаса. Ты что, спал?
— Допустим, спал. Другого времени для звонков ты, конечно, найти не могла! Чего ты хочешь?
— А как ты думаешь? Неужели ты не понимаешь, чего мне стоило найти предлог выскочить из дома, бежать к телефону под проливным дождем, кое-как одевшись, забыв про все, про мужа и детей, — только чтобы поговорить с тобой. А ты недоволен, что я тебя разбудила, злишься и отчитываешь меня…
— Слушай, — резко оборвал он ее, — если хочешь устроить сцену, иди и устраивай ее кому-нибудь другому, только не мне. Как известно, жизнь слишком коротка, и…
— Ах, ты не понимаешь, что мне приходится переживать из-за тебя! Я несчастна, несчастна. Мы не виделись пять дней, а тебе как будто все равно.
— Дорогая моя, смешно доводить себя до такого состояния. Ты прекрасно знаешь, что я очень занят. У меня не было ни одной свободной секунды.
— Где ты был вчера вечером?
— Работал допоздна, к твоему сведению, а потом пошел спать.
— Почему я должна тебе верить?
Ее голос звучал мрачно и подозрительно. Она представила себе, как он пожимает плечами.
— Черт возьми, если ты в таком настроении — до свидания!
— Нет-нет! Я не то хотела сказать! Не уходи! Я дура.
Она прижалась к трубке, словно это он, он сам, был рядом с ней.
— Дьявольщина! Ты все так усложняешь. Что, по-твоему, я делал?
Последовало молчание.
Женщина стала искать носовой платок, чувствуя, как уголок ее рта медленно пополз вниз.
— А сегодня? Что ты делаешь сегодня? — с отчаянием спросила она.
— Сегодня у меня все расписано по минутам, — отрезал он. — Я по уши завален работой. Надо заканчивать рассказ для американской газеты.
— А мне можно… мне можно прийти и посидеть у тебя?
— Нет. Я не могу работать, когда кто-то маячит рядом. Пора бы тебе это усвоить.
— А вечером или хоть на секундочку во время обеда? Я освободила себе весь день, думала побыть с тобой. Я с ума схожу в такие долгие, пустые дни — все время идет дождь, и мне нельзя тебя увидеть…
— Боюсь, не получится.
Какой далекий у него голос, какой чужой! Ей так хотелось оказаться сейчас возле него.
— Если бы ты только знал, как я тебя люблю! — сказала она.
Он нетерпеливо дернул плечом и взглянул на часы на каминной полке.
— Послушай, к чему все эти разговоры? Мне надо работать.
— Значит, мы сегодня совсем не увидимся? Я могу куда-нибудь уехать, улететь за границу, уйти от тебя. И тебя нисколечко не волнует, что ты больше никогда меня не увидишь? Тебе просто тошно на меня смотреть, тебе…
Бессмысленные слова хлынули сплошным потоком.
Он зевнул, устало прикрыл глаза.
