Ганима кивнула. Память об этом была жива в сознании девочки.
— Мы, Бене Гессерит, принимали все меры предосторожности, чтобы быть уверенными в том, что дети, которых мы воспитываем, — люди, а не животные. По внешним же признакам не всегда можно об этом судить.
— Так вас учили, — сказала Ганима, и память захлестнула ее: старая Бене Гессерит, Гайя-Елена Мохийам, прибывшая в Замок Каладана с гом джаббаром и ящиком жгучей боли. Рука Пауля (а сейчас рука Ганимы) корчилась от невыносимой боли, а стоявшая рядом старуха спокойным голосом говорила о неминуемой смерти при попытке выдернуть руку из ящика. И какое могло быть сомнение в неминуемой смерти, если к детской шее была приставлена смертоносная игла. Старческий голос между тем продолжал свое объяснение:
«Ты слышал о животных, которые перекусывают свои лапы, попав в капкан. Но так поступают именно животные. Человек должен остаться в ловушке, пережить боль, презирая смерть и отгоняя ее возможностью убить самого охотника, расставляющего капканы, и тем отвести угрозу от своего рода».
Ганима, вспоминая страшную боль, исступленно затрясла головой. Огонь! Огонь! Пауль видел, как кожа сворачивается и чернеет, плоть трескается и отделяется от обугленных костей. Но все это было видением — рука осталась невредимой. Однако при одном воспоминании об этом ужасе на лбу Ганимы выступил холодный пот.
— Конечно, ты можешь помнить об этом событии то, что не могу помнить я, — сказала Джессика.
В какой-то момент, увлеченная притяжением памяти, Ганима увидела бабушку в совершенно ином свете: насколько глубоко эта женщина была закалена ранними формами обучения у Бене Гессерит! Но это породило еще больше вопросов о причинах возвращения Джессики на Арракис.
— Было бы неразумно повторять такие испытание на тебе или твоем брате, — заговорила Джессика. — Вы же знаете суть этих испытаний. Но я должна признать, что вы — люди и не станете использовать во вред унаследованные вами силы и способность повелевать.
— Но совершенной уверенности у тебя нет, — возразила Ганима.
Джессика поняла, что барьеры снова водворились на место и убрала их, спросив:
— Ты хочешь поверить в мою любовь к вам?
— Да, — ответила Ганима и подняла руку, видя, что Джессика собирается говорить. — Но эта любовь не остановит тебя при необходимости уничтожить нас. Я даже знаю основание: «Лучше пусть человек-животное погибнет, нежели будет плодить себе подобных». Это особенно верно, если человек-животное носит имя Атрейдесов.
— Во всяком случае, ты — человек, — выпалила Джессика. — Я доверяю своим инстинктам в этом отношении.
Ганима почувствовала искренность в тоне бабушки.
— Но в Лето ты не уверена.
— Нет.
— Мерзость?
Джессика, потеряв дар речи, смогла только кивнуть в ответ.
— Пока еще нет, — заговорила Ганима. — Мы оба сознаем эту опасность, мы же видим Алию.
Джессика прикрыла ладонями глаза. Даже любовь не может защитить нас от непрошеных фактов. Она знала, что любит дочь вопреки жестокой судьбе и своей роли в ней. Алия, о, Алия! Прости меня за то, что мне придется убить тебя!
Ганима судорожно выдохнула.
Джессика опустила руки. Я могу оплакивать свою возлюбленную дочь, но сейчас у меня другие задачи.
— Так вы поняли, что произошло с Алией?
— Мы с Лето видели, как это случилось, и были бессильны помешать, хотя обсуждали многие возможности.
— Ты уверена, что твой брат чист?
— Да.
Невозможно было отринуть спокойную уверенность в голосе Ганимы, и Джессика поверила ей.
— Как вам удалось этого избежать?
Ганима рассказала, что они с Лето избегали меланжевого транса, и это отличало их от Алие. На этом была выстроена теория о том, как уйти от Мерзости. Рассказала Ганима и о снах Лето, и о его желании посетить Якуруту.
Выслушав внучку, Джессика кивнула головой.
— Алия принадлежит к Дому Атрейдес, и это создает немало проблем.
Ганима замолчала и вдруг до нее дошло, что бабушка оплакивает своего герцога так, словно он умер только вчера, что она будет хранить память о нем, несмотря на все угрозы и жизненные перипетии. Личная память о герцоге охватила Ганиму, острота потери смягчилась пониманием.
— Теперь, — голос Джессики стал резким и отчетливым, — поговорим о Проповеднике. Вчера я услышала некоторые тревожные подробности во время этого проклятого Просветления.
Ганима пожала плечами.
— Возможно, это…
— Пауль?
— Да, но мы не видели его и не можем утверждать это.
— Джавид смеется над этими россказнями, — сказала Джессика.
Ганима заколебалась, но потом спросила:
— Ты доверяешь этому Джавиду?
Губы Джессики тронула жестокая усмешка.
— Не больше чем ты.
— Лето говорит, что Джавид смеется не над теми вещами.
— Довольно о смехе Джавида, — произнесла Джессика. — Меня больше интересует, насколько серьезно вы относитесь к тому, что мой сын вернулся в таком обличье?
— Мы бы сказали, что это возможно. А Лето… — У Ганимы вдруг пересохло во рту, когда она вспомнила тот страх, который так недавно стискивал ее грудь, но она переступила через страх и рассказала Джессике о снах Лето, связанных с предзнанием.
Охваченная грустью и болью Джессика принялась раскачиваться на подушке из стороны в сторону.
— Лето сказал, что должен найти Проповедника и убедиться… — сказала Ганима.
— Да… Конечно. Мне не следовало уезжать отсюда, я проявила недопустимое малодушие.
— Зачем ты обвиняешь себя? Ведь ты дошла до предела. Я знаю это, и Лето тоже. Мне кажется, что об этом знает и Алия.
Джессика потерла рукой горло.
— Да, вся проблема заключается именно в ней.
— Это очень странно, но она притягивает Лето, словно магнит, — сказала Ганима. — Именно поэтому я помогла тебе встретиться со мной наедине, без него. Он согласен, что для Алие нет спасения, но хочет быть рядом с ней, чтобы изучить ее. И… это очень меня беспокоит. Когда я пытаюсь заговорить с ним об этом, он засыпает…
— Она соблазняет его?
— Нет-нет! — Ганима энергично тряхнула головой. — Но он чувствует какую-то странную эмпатию по отношению к Алие. И… во сне он часто произносит слово Якуруту.
— Опять! — Джессика сразу вспомнила слова Гурни о заговорщиках, собравшихся в космопорте.
— Иногда я боюсь, что это именно Алия побуждает Лето искать Якуруту, — продолжала Ганима. — Я сама склонна думать, что это всего лишь легенда. Но ты, конечно, ее знаешь.
Джессика содрогнулась.
— Ужасная история! Просто ужасная!
— Что мы должны делать? — спросила Ганима. — Я боюсь проникать в свою память, во все свои прошлые жизни…
— Я тоже хочу предостеречь тебя от этого, ты не должна рисковать…
— Это может случиться помимо моей воли и боязни риска. Откуда мы можем знать, что в действительности случилось с Алией?
— Нет! Ты можешь уберечься от этого обладания, — Джессика с трудом выдавила из себя это слово. — Значит… Якуруту, да? Я послала Гурни найти это место — если оно, конечно, существует.
— Но как он сможет… О, я же забыла о контрабандистах. Джессика была поражена до немоты еще одним примером способности Ганимы проникать во внутренний мир других людей. Боже мой! Как это странно, подумала Джессика, что эта юная плоть способна вместить в себя всю память Пауля, по меньшей мере до того момента, когда в его сперматозоиде произошло отделение от прошлых воспоминаний. Это было вторжением в самую интимную часть личности, против которой восстало все примитивное и древнее, что было в душе Джессики. В тот же миг она погрузилась в абсолютное и непоколебимое суждение Бене Гессерит: Мерзость! Однако в этом нежном создании было столько сладости, готовности пожертвовать собой во имя брата, что Джессика не смогла удержаться от чувства умиления.
Мы — одна жизнь, протянутая в темное будущее, подумала женщина. Мы — одна кровь. Она преисполнилась решимости принять на себя ответственность за те события, которые последуют за их с Гурни решением. Лето надо разлучить с Ганимой и воспитывать в полном соответствии с требованиями Общины Сестер.
