у меня не будет какой-то отдушины. Я и не знал, что она настолько благоразумна…»
Крошечное окошечко, вделанное в дверь его камеры, открылось.
– Пш-ш-ш-ш!
И женский смех…
Его вновь пронизал холод. Уставившись в это окошко, уже закрытое, разглядывая свою грязную темницу, свою искалеченную руку, неопрятную бороду и длинные сальные волосы, Гэвин ощущал стеснение в груди. Было трудно дышать, по телу простреливала боль.
Мысль, которую он сотню раз с успехом отгонял от себя, вернулась и нависла над ним, презрительно сплюнув: «Ты никогда не выберешься отсюда. Выхода нет».
Это было для него почти загадкой. Он ведь надел на себя личину Гэвина Гайла не так, как надевают обычную одежду: она была для него все равно что новая кожа. Ему довелось видеть людей с содранной кожей (это были его шпионы, которых брат оставлял для него, уходя с очередной территории), его слух до сих пор полнился их воплями. И вот теперь он чувствовал себя таким же. С него содрали кожу Гэвина.
«Я лишусь глаз…»
«Ну и черт с ними, с глазами!»
«Если ты будешь и дальше лгать, Орхолам выскажется более ясно, – сказал ему пророк. – Тебя поразит слепота».
«Но я уже слеп! Что они могут со мной сделать? Разве что заставить весь мир увидеть то, что мне и так известно». Вот уже много месяцев он был не более чем пустой оболочкой. Человеком – после того как был едва ли не богом! «Этот нож… этот проклятый нож украл мою силу! Но теперь ее уж не получить обратно».
Гэвин вновь оглядел свою темницу. Казалось, еще немного, и он убедит себя, что видит бурую глину, коричневую древесину, серебристый металл… Но нет, все было серым. Оттенки серого, переходящие в черный. В слепоту.
Кого он пытается обмануть, думая о возможности возвращения к прежнему? От этого? С семнадцати лет он строил из себя идеального Призму – по крайней мере, старался соответствовать представлению об идеальном Призме, существовавшему в его семнадцатилетней голове. Теперь, лишенный света своих юношеских заблуждений, он был лишь пустым зеркалом в темной комнате.
«Ах, Каррис, я только рад, что тебе не приходится видеть меня таким! И что, если мы все же встретимся до моей кончины, я не увижу разочарования и ужаса на твоем лице…»
Если бы можно было вернуть все обратно – неужели он действительно сделал бы все по-другому? Не стал бы красть у Гэвина его жизнь? Неужели ему хватило бы духа хотя бы в какой-то момент за все эти годы, что он был Призмой – в цвете своего могущества, по собственной воле, в выбранный им самим момент, – выйти к людям и сказать: «Я – не он»?
«Я был слишком труслив, чтобы жить в свете. И то, что в конечном счете свет был у меня отобран, вполне оправданно».
Так он сидел день за днем, опустошенный, онемевший. Каждое утро и каждый вечер окошечко открывалось; он слышал легкие шаги и голос нюкабы: «Пш-ш-ш-ш!» И потом смех.
Харуру была настолько же законной нюкабой, насколько Гэвин был законным Призмой. Столетия назад, когда Призмой была Каррис Слепящая Тень, непосредственно после смерти Люцидония, парийцам были даны исключительные льготы в вопросах религии. Поскольку Пария была то ли местом рождения, то ли местом воспитания Люцидония, они потребовали особого отношения к себе. Призма Каррис пошла на это, чтобы не дробить империю. И хотя с тех пор предпринимались попытки сблизить эти две линии теологически, еще никому не удавалось добиться большего политического контроля Призмы над нюкабой.
Большинство Призм пыталось это сделать, однако для войны с Парией ни у кого не хватало духу, а нюкабы, поколение за поколением, превосходно разыгрывали свои карты, укрепляя ключевые позиции и поступаясь несущественными. По правде говоря, слишком многие парийцы, как в самой сатрапии, так и за ее пределами, считали, что их связывают с Хромерией особые узы. Империя, в их глазах, принадлежала им: ее основал их соотечественник, их соотечественники ее укрепляли. Воевать со своими было для них немыслимо, во всяком случае, пока им сохраняли определенные прерогативы.
Нюкабу здесь считали воплощением святости, матерью всех кланов, образцом терпения, мудрости и деятельной любви. Предполагалось, что она обращает милостивый взгляд на всех своих людей; некоторые нюкабы доходили даже до того, что носили повязки поверх левого глаза – злого глаза, окулюс синистер.
Но не Харуру.
«Железный Кулак и Дрожащий Кулак будут в ярости, когда я тебя убью».
Впрочем, эта проблема, эта мысль принадлежали прежнему Гэвину. Тому Гэвину, у которого была сила. Который был силой.
* * *
Она пришла к нему снова, чтобы поговорить – или чтобы подразнить его.
– Ты собираешься заключить сделку с армией язычников? – внезапно спросил Гэвин. – Твои собственные люди убьют тебя за это.
Может быть, поклонение Орхоламу и шло на убыль в среде богатых и знатных парийцев; возможно, они и были бы не прочь заключить сделку с чудовищем. Но армия? А что скажут деревни? Что скажет флот? Что скажут тысячи благочестивых верующих, которые скорее умрут, чем примкнут к демонам, что бы ни приказывали им их начальники?
– Я? Ничего подобного.
И тут Гэвин понял. «Она просто дурочка, которую используют, вот в чем дело! Скорее всего, один из ее ближайших советников работает на Цветного Владыку».
Гэвина всегда поражало, насколько глупеют умные люди от собственных амбиций. Парийская сатрапи Тиллели Азмиф полностью подчинялась нюкабе, однако Харуру ненавидела публично выказывать ей знаки повиновения. Возможно, она не была бы довольна, даже если бы их считали равными. Ей хотелось, чтобы ее вообще ничто не сковывало. Поэтому она собиралась присоединиться к Цветному Владыке, считая, что после этого он выступит против Хромерии и оставит ее в покое до тех пор, пока с тем делом не будет кончено. «Оставит в покое… Неужели можно представить себе глупца, который так поступит?»
Цветной Владыка был не какой-нибудь ангарский пират, устраивающий набеги, – он хотел быть императором. Он отстроил Тирею, вместо того чтобы ее грабить. Несомненно, сейчас он проделывал то же самое в Идоссе и Ру. Вероятно, именно по этой причине его продвижение в последнее время замедлилось: когда тратишь деньги на строительство, в конечном итоге получаешь от захваченных земель больше, но на это уходит больше времени. «Если он достаточно терпелив, то, возможно, уже сейчас слишком поздно пытаться его остановить».
В пещерах над Ру гнездились миллионы летучих мышей. В их гуано содержался ключевой ингредиент для изготовления пороха – и до сих пор аташийцы держали его мертвой хваткой, заставляя
