— Бедняга Клуб ничего не понял, — сказал Андрей. — Он временно прекратил полеты, пока я не выключил звук. Слушай. Вот что главное: диск сегодня раза три облетел меня кругом.
— Только и всего?
— Он присматривался. Где их любимый синий контейнер.
— Не верю, — сказала Аленка.
— Завтра повторим. Но это не все еще.
— Погоди, Андрей. Есть у тебя уверенность, что мы ни разу не ходили без контейнера?
— В том — то и дело! Пока мы ходили с контейнерами, которые они видели в работе один — единственный раз — атак не было. — Он выдержал паузу. — Это тебе не условные рефлексы, это разум. Рефлекс не вырабатывается с одного раза.
— Спешишь, — сказала Аленка.
— Повторим. Сама увидишь. Только вода мне не нравится. А как ты думаешь, почему они улетели?
— Я вот и думаю — почему бы. Неужели все — таки из — за контейнера?
— И даже более того, — сказал Андрей. — Слушайте меня все. Я был ровно в трехстах метрах от Клуба, по прямой. Сколько времени ультразвук идет туда и обратно? Отвечаю — две секунды. Так вот. Крылатые улетели через три секунды после того, как ты подняла контейнер. По секундомеру. Лишняя секунда ушла на промежуточные преобразования сигнала, их было восемь. Увидеть, передать доклад, получить, выдать команду, получить ответ, и три исполнительных действия. Восемь операций в течение секунды. Убедительно?
— Молодец, — сказала Аленка. — Ты ужасный молодец.
— Угу, Все это сделал я. А что ты услышала?
— Равным счетом ничего. — Она прыснула. — Ни — чего — шень — ки.
— Понятно, — сказал Андрей. — С этого момента слышимость стала отличной, да?
— Я не люблю, когда ты распускаешься. Кандидат наук, а ругается, как…
— Доктор наук, — быстро сказал Андрей. Аленка засмеялась, и Андрей в том же темпе спросил: — Сначала ты ничего не слышала. Когда ты начала слышать?
— Смотри сам. — Она подняла дневник с очага — пластины нержавеющей стали, привинченной к мосткам. Дневник валялся там, где она его бросила, когда ринулась к Андрею. «Черт. Надо было взять контейнер», — прочел Андрей.
— То есть, за считанные секунды до начала атаки появилась слышимость… Почему?
— Не знаю, — сказала Аленка.
— Я сегодня сочинил сто гипотез про твое дальнеслышанье, и чую, — все они ложные. Ох, беда мне… — он рывком повернулся набок. — И я имею мистическое убеждение: этот самый эффект дальнослышанья мы объясним последним, а может быть, никогда не объясним.
Андрей вздохнул и закрыл глаза. Аленка крутила на пальце свою любимую игрушку — большой пистолет Зауэра.
— Ты бы положила пистолет… — не открывая глаз, сказал Андрей.
— Положила уже. Ты знаешь, Андрей, мне странно. Даже низший разум, зачаточный — все равно. Зачем ему нападать, если мы не приносим вреда?
— Почему низший? Дай бог какой… — сонно сказал Андрей.
— Ладно. Ты поспи, мудрец. Пожалуй, я тебя прощу. В будущем, уже недалеком.
— Легко нам все дается, Аленушка. Чересчур легко… Не люблю я… легкости.
— Ты спи, — сказала Аленка. — Ты совсем одурел в этих джунглях. Спи.
…Она сидела над Андреем и прислушивалась к его дыханию — больному, тяжелому и все равно знакомому до последнего звука. Она сидела гордая и счастливая, охраняла его сон, и знала, что ничем его не возьмешь — ни славой, ни деньгами. Он все равно будет самим собой. И все равно будет такой же беспомощный — даже удивительно, рабочий парень, золотые руки, и в сути — совершенно беспомощный, но это знает только она, потому что Андрей не отступает — ни за что. В его уверенности что — то есть от большой машины, от трактора, или танка. Ведь Он все предсказал заранее, и хотя ему никто не верил, кроме Симки Куперштейна, он добился своего. «А Симка — молодец; тоже настоящий ученый», — подумала Аленка. Ей вспомнилось, как Лика устроила вечеринку в своей шикарной генеральской квартире и Андрей все испортил. Лика сказала обиженно: «Твой сибирский стеклодув просто невыносим», потому что она была влюблена в Симку, и на вечеринке он робко попытался ухаживать, но Андрей все испортил.
Андрей сидел в кабинете с Костей. Поначалу они спорили тихо, и пили «Спотыкач», а потом Андрей захмелел и стал орать.
Симка потихоньку встал и пошел в кабинет.
— Что он орет? — спросила Лика, глядя вслед Симке. Тогда Аленка тоже пошла в кабинет. Симка грустно смотрел на Андрея, приложив два пальца к губам — знак высшего внимания. Костя презрительно улыбался.
— Модель мозга в муравьиной семье, — говорил Андрей, не сводя глаз с Симкиных пальцев. — Допустим, что двести тысяч муравьев соединили свои головные ганглии.
— Ты выпей, — сказал Костя, но Симка только повел ресницами.
— Вопрос, — сказал Андрей. — Как это может произойти, ага? Я думаю, так: бивуачный клуб Эцитонов почему — то не распался.
— Почему? — тихо спросил Симка.
— Мутация. Вывелся очередной расплод, должен быть сигнал — идти в поход, понятно? Предположим, что в результате мутации этот расплод не принимает сигнала…
— Понятно. — Симка опустил пальцы. — Мутанты останутся на месте: стационарный клуб…
— Ага, а в клубе у них непрерывный контакт через сяжки. Правдоподобно, ага?
Она долго не могла отучить его от сибирского «ага»…
— Вот и добился своего, ага? — сказала Аленка, и осторожно дернула Андрея за ухо.
— Это ты, — пробормотал Андрей, — а я сплю.
— Вот и просыпайся теперь, — сказала Аленка. — Поешь и спи дальше.
— Нет…
Так он и не проснулся. Алена заставила его перебраться в палатку и он проспал весь день — свой день победы — и проснулся только следующим утром.
IV
Еще один рассвет, а за ним еще один день. Невыносимо парит, наверно, днем прольется гроза. Ковбойки мокрые, по палатке бегут капли — влажность девяносто пять, температура тридцать. С утра. И солнце еще не вышло из — за леса.
Очень жарко и душно, и тяжко на сердце, как всегда в такие дни.
Андрей, распухший, как резиновая подушка, пьет кофе и пишет план опытов на сегодняшний день. Он страшно возбужден, у него токсическая лихорадка после укусов. Завтракать не хочет. Попугай Володя сидит на перилах и смотрит на стол то одним, то другим глазом, — клянчит. Время от времени он произносит: «сахаррррок».
Крокодилов не видно.
Так начинался самый важный, решительный день. Среди глухих джунглей, в затопленных лесах, трипанозомных, малярийных и бог еще знает каких.
Аленка думала обо всем этом и крутила свою утреннюю карусель. Завтрак, посуда, снаряжение. Сверх этого она нашла чехлы для контейнеров, яркооранжевые, как переспелые апельсины; прижгла Андрею укусанные места — двадцать восемь укусов. Потом забралась в палатку и записала в дневнике: «Очень вялое самочувствие, неровный пульс. Испытываю тревожные опасения. Когда пытаюсь их сформулировать, получается, что О. создают какое — то биополе, враждебное мне и вызывающее тяжелое настроение. Хотя возможно, это обусловлено моим состоянием и жарой».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
