Расчетное время истекло, а где же берег? Продолжаем лететь в тумане. Ощущение такое, что мы влезли в сырую, мрачную пещеру и нет из нее выхода. Самолет скрипит, трясется, грохочет, продираясь сквозь набитые влагой облака.
Но где же все-таки берег? Его все нет и нет! Начинаю паниковать: куда нас несет? Может, не в ту сторону? Ну, пронеси, нечистая сила!
– Ты куда меня ведешь, Сусанин? – нетерпеливо спрашивает летчица.
Мне хочется чертыхнуться, но, подавив в себе раздражение, я прошу Нину потерпеть.
– Черт бы его побрал! – невольно произношу вслух, в переговорную трубу. – Где он, проклятый?
– Что потеряла?
– Да берег же…
– Эх, будь он неладен, – насмешливо отзывается летчица. – Снизимся. Поищем. Может, завалился куда?..
Однако мне не до шуток. Куда еще снижаться, когда мы идем на высоте сопок? Вот-вот натолкнемся. Перевесившись через борт по пояс, я до рези в глазах всматриваюсь, ищу береговую линию. И наконец нахожу ее, сравниваю мысленно с картой мыс, бухточку и понимаю, что ветер занес нас гораздо южнее Эльтигена.
– Возьми северный курс, – прошу Ульяненко.
– А потом? – Нина сердится.
Я молчу. Ответственность за точность вывода к цели лежит на штурмане, и командир вправе требовать, чтобы его не водили за нос, а возвращаться, не сбросив груз, – это ни в какие рамки…
– Ветер сильный. Отнес…
Летчица покачала головой и повела машину северным курсом. Я старалась не терять из виду береговую линию. Она то закрывалась пеленою тумана, то на миг освещалась звездами, которые проникали через небольшие окна в облаках, то снова закрывалась низкими дождевыми тучами. Вдруг я увидела впереди настоящую пургу дыма, огня, взрывов. Берег, дома, траншеи – все стреляет нам навстречу. Я слепну от разноцветья вспышек.
– Вот он, Эльтиген. Поистине «огненная земля», – говорю я летчице и прошу ее смотреть только на приборы.
Ох, как страшно промахнуться! Ульяненко, повинуясь моим командам, доворачивает машину, направляет ее к белому зданию, около которого надо положить мешки. Мои руки нащупывают в темноте кабины шарики – окончания тросовой проводки, за которые надо дернуть, чтобы открыть замки бомбодержателей. Уж очень мала площадка, куда надо сбросить груз.
Бомбометание для меня стало уже делом привычным. Я так чувствовала траекторию падения бомбы, что могла, соразмеряя высоту и скорость полета, положить бомбу рядом с движущейся по дороге машиной. Но сейчас под крылом висели не бомбы, а мешки. Неуклюжие, похожие на бочки. Траектория их полета зависит от направления и скорости ветра. А какой ветер сейчас? Из-за дымов множества пожаров не определишь. Но если фашисты откроют огонь, с таким грузом не сманеврируешь.
– Нин, повтори заход.
– Эх, шляпа!.. – ругнулась летчица, но я не обижаюсь, а прошу ее еще снизиться. – Так бы и сказала сразу. Идем на бреющем.
Она уменьшает обороты мотора, плавно, со снижением идет в разворот. Немцы не стреляют. Наверное, за гулом артстрельбы они не слышат шум самолета. Нина планирует. Свистит ветер в лентах-расчалках. Высота падает. Дом все ближе…
– Бросаю!
Самолет делает прыжок вверх: от такой тяжести освободился, так легок стал и послушен! Снизу мигнули огоньки – значит, мешки попали туда, куда надо. С берега нас попугивают зенитки, стреляют настильно, и потому их снаряды летят в белый свет. Мы почти не маневрируем, боимся потерять устойчивость и свалиться в море. Оно в 20–30 метрах под нами, черное, свирепое.
С каждым полетом я становлюсь увереннее. И уже позволяю себе крикнуть еще слова привета:
– Эй-ей! Держитесь!..
– Лови воблу, полундра!
А наша «морячка» Анка Бондарева каждый раз смело объяснялась в любви десантникам:
– Эй, я люблю вас, полундра-а!.. – и бросала им письма.
Погода не улучшалась. Все тот же острый, обжигающий ветер и взбаламученный до дна Керченский пролив. Летим низко. Видимость хуже не придумать. Страшно при одной только мысли, что вот-вот зацепишь винтом за волну и… Нет, эти мысли старалась прогнать, а вот дрожь унять было трудно…
Перед очередным полетом Рачкевич сказала, что сводки с Керченского полуострова ох как неутешительны. Немецкие танки зарылись перед носом десантников, навели тщательную маскировку и расстреливают морскую пехоту в упор. Командиров осталось мало, ротами командуют сержанты. Число раненых растет. Наши мешки кажутся такими мизерными подачками! Я считаю каждую минуту, выгадывая сделать побольше вылетов. И конечно же все сомнения, тревоги оставляю на земле. Этой мудрости меня научила еще Дуся Носаль, которая успокаивала меня так: «Никакой фашист меня не собьет и не сможет этого сделать. Я, считай, вечная. Вот если есть у кого дурное предчувствие, лучше остаться на земле. Раз боишься, то обязательно сшибут». Убили Дусю у Новороссийска. Осколок снаряда, пущенного с немецкого истребителя, попал в голову. Инстинктивно, уже умирая, она убрала газ и «дала левую ногу». Машина ушла из поля зрения истребителя, спряталась в ночи. Управление взяла на себя штурман. Погибла все-таки Дуся – вечная ей память! – но к тому времени она была лучшей летчицей и стала первым в нашем полку Героем Советского Союза.
Несмотря на все трудности, полеты в Эльтиген вызывали во мне радостное ощущение. Ведь нет ничего прекраснее в мире, как добрая помощь человеку. Я уже было свыклась со сложными метеоусловиями, с бреющим ночным полетом, с криками «Полундра!». Но всему на свете приходит конец.
В ту декабрьскую ночь, слетав пять раз в Эльтиген, мы вернулись в Тамань за очередным грузом.
– Эй! – кричали встречающие механики. – Которые «мешочники» – все на КП!
Подойдя к командному пункту, мы услышали дружный хохот и кокетливый голос Анки Бондаревой:
– А что? Разве это не счастье быть женою сильного, смелого, доброго…
– Нет, вы только послушайте, – обращаясь ко мне и к Ульяненко, наперебой заговорили девчата, – о чем она только думает? Все о моряках да о моряках…
– Опять десяток писем сбросила.
– Письма – это еще что! – засмеялась Нина Алцыбеева. – Она сама сейчас чуть не выпрыгнула вместе с мешком на Эльтиген.
– Говорят, любовь безумной может сделать.
– Нет, я не потеряю голову, – отозвалась Анка. – Только ведь обидно… Вдруг погибнешь, а ни с кем не поцеловалась. Но не бойтесь. Я отложу любовь.
– И правильно, – похвалила ее Мери Авидзба. – Па-а-слушай, приезжай на Кавказ после войны. Ах, какая красота вокруг! А воздух! Его же пить можно, есть! А мужчины? Вай-вай-вай… Замуж выдам за самого красивого джигита…
И опять взрыв хохота:
– Не соглашайся, Анка. Кавказец замурует в сакле, от людей упрячет, чадрой укутает, ревностью измучит.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
