– Вот вам, гады! – кричу я, сбрасывая бомбы.
Прожекторы гаснут, и вновь непроглядная тьма. Война – дело ужасное. Можно приучить себя притворяться, что страха не испытываешь. Можно, дрожа, делать вид, что ты сильно зябнешь и только от этого тебе не по себе. Каждый вырабатывал свои уловки, что в конечном итоге сходило за правду и выглядело как мужественное поведение. Но все эти уловки забывались, когда дело касалось жизни твоих товарищей, и здесь уже выступала самоотверженность. Это прекрасное чувство, когда, забывая о себе, ты мчишься на помощь другим.
Летим домой. У самой передовой опять застучали вражеские зенитки. Успели увернуться.
На аэродроме первой нас встретила Зина Радина.
– Я думала – Жек, Жигули…
– Их нет?!
Зина, не ответив, пошла дальше.
При подходе к домику мы услышали веселые голоса, ровный перестук работающего движка. Остановились.
– Может, не пойдем? – спросила я Худякову.
– Ждут нас. Но пока ничего не скажем. Нельзя портить им праздник.
– Ты иди. А я побуду здесь. Не могу я сейчас туда.
Нина ушла, а я присела на подножку автомашины.
В гибель девчат верить не хотелось, и все же… все же…
Вдруг в перестук движка ворвался отдаленный гул мотора. Показалось? Я отошла от машины. Прислушалась. Гул нарастал, делался все ближе. И вот над самой крышей пронесся самолет. «Женька! Жигули!..»
Из двери выскочила Худякова.
– Ну, слава богу! – с облегчением вздохнула она. – Наверное, на вынужденную где-то пришлось присесть.
Не прошло пятнадцати – двадцати минут, как автомашина примчала наших девчат.
– А вот и мы!
– Где вас черти носили? Чуть концерт не сорвали.
– Сказала же, будет вам баянист, – смеялась Женя.
Мы стягиваем с их плеч комбинезоны, унты и всё швыряем в угол.
– Братцы, дайте чистый подворотничок, – просит Данилова. Она всегда была внимательна к своей внешности. У нее и сапоги блестели так, что вместо зеркала смотреться можно, и пуговицы отливали золотом, и волосы замысловато причесаны. Не штурман, а артистка из ансамбля песни и пляски.
– Какой подворотничок? – удивляется Оля Яковлева. – Рехнулась? Новый год на носу…
Шум, смех, суетня. Рассаживаемся. Двенадцать. Поднимаем кружки:
– С Новым годом!
– За Победу!
– Нина, туш! Музыку давай! – кричит Даниловой Женя. – Или руки еще дрожат?
– Не выдумывай.
– Насчет рук не настаиваю, но голос-то дрожал. И команды путала над целью: то ли боевой, то ли ой-ей-ей!
Все смеются. В авиации принято о пережитом говорить с юмором.
– А мой штурман, – переждав смех, тягуче говорит Худякова, – мой штурман…
Я умоляюще смотрю на нее: ну, не говори, не надо. И Нина, всегда беспощадно насмешливая Нина, жалеет меня.
– Да ничего особенного, – махнула она рукой, – мышей гоняла. Развели тут…
Но девчонки понимают и тут же подхватывают:
– Визжала: «Мышь!»
– Я видела, как фрицы разбегались от ее дикого визга.
Хохочут… А елка гибко подрагивает, пружинит своими раскидистыми ветками, охорашивается, зеленеет так, будто она в лесу, будто она живая.
– Нина, вальс!
Места в комнате мало. Поэтому суматошно и весело. Пары сталкиваются, теснят друг друга к стенке. Приспособленные из снарядных гильз и подвешенные на телефонном проводе к потолку светильники раскачиваются, и свет мечется по лицам. Кончается музыка. Но никто не идет к столу. Нина, передав одному из гостей баян, просит:
– А ну, тряхнем стариной!
Цыганочку. Молодцевато расправив под ремнем гимнастерку, Данилова, подбоченясь, прошлась по кругу.
– Быстрей! – крикнула она баянисту и сыпанула такую дробь чечетки, что все ахнули от удовлетворения.
– И-эх! – откликнулась Аня Бондарева. Словно ветром ее сорвало с места. Она завертелась вьюном, выделывая ногами такие кренделя, что в глазах зарябило.
– Гляди, братцы!
– Вот здорово!
– Давай, давай!..
Обида
«22.01.44 – 7 полетов – 9 ч. Бомбили Багерово. Сбросили 700 кг фугасных и осколочных бомб. Подавлен огонь 1 арт-точки, пожар. Подтверждает экипаж Алцыбеевой».
После напряженной работы в сложных метеоусловиях, под обстрелами, после полетов в Эльтиген хотелось немного передохнуть, отоспаться за прошлые ночи и впрок. И я, признаться, обрадовалась, когда облака опустились почти до земли и полеты отменили. Но отдыхать нам не пришлось. Тут же штаб запланировал занятия. То изучение материальной части, уставов и вооружения, то политучеба и лекции, то собрания или зачеты разные, то конференции или зубрежка силуэтов вражеских самолетов, то знакомство с пехотной тактикой или занятия по химзащите, аэронавигации и теории полета. Всего не перечислишь, что планировал штаб для повышения нашего уровня. В авиации всегда много учились, и это, конечно, было необходимо. Но и скоро надоедало, тянуло в воздух, и мы молили Бога дать нам хоть мало-мальски летную погоду. Однако небо и не собиралось очищаться от туч.
В этот день с утра шел мокрый снег. Невзирая на непогоду, все штурманы нашей эскадрильи работали на аэродроме. Проверяли девиацию компасов. Девиация – это отклонение стрелки компаса от магнитного меридиана. Происходит это под влиянием электромагнитных полей, больших масс железа. Не устрани девиацию – ошибка в показании компаса могла доходить до 15–20 градусов. Положено было перед подвеской бомбы размагничивать. С компасов же списывалась остаточная девиация и учитывалась при нахождении на маршруте. К обеду мы насквозь вымокли и устали. Покрути-ка вручную самолет за хвост, потаскай-ка его по курсам на земле.
…В эскадрилью пришла к самому получению задачи. Достала карту, проложила маршрут на фашистский аэродром у Багерова. Сделала все расчеты и долго сидела, безучастно глядя в карту. На меня никто не обращал внимания.
В комнату вошел метеоролог. Он недавно прибыл из училища. Был самоуверен и заносчив. Сухощавый и длинный как жердь, он почти всегда был объектом наших шуток. Я не отставала от девчат, подтрунивая над ним, но сегодня мне было не до шуток.
– Как погодка в верхних слоях? – весело встретила метеоролога Аня. – Все разглядел?
– Запутанная, – ответил он Ане и, повернувшись ко мне, добавил: – Там такая путаница, как в голове штурмана…
Я не дослушала. Выскочила из комнаты. Мимоходом взглянула на Ульяненко и поразилась ее бледности и отрешенности. «Чего это с ней?» – подумала я. В сенях слышались визги, смех, возня. Это девчата из комбинезонов мышей вытряхивали.
На аэродром мы приехали с Ниной порознь. Я подошла к машине, когда она прогревала мотор. Я влезла в кабину, и Нина порулила на старт. Мы вылетали первыми.
Мягко рокотал мотор. С приборной доски смотрели в лицо различные цифры. Самолет ныряет в облако, вырывается на простор, снова ныряет… Перед Керченским проливом Нина стала набирать высоту и, пробив облака, вырвалась в простор, полный сияния и блеска. Широкой белесой полосой тянулся через созвездия Млечный Путь. Над ковшом Большой Медведицы стояла Полярная звезда. Звездные россыпи, где гуще, где реже, покрывали необозримый простор неба. Я люблю это мгновение, когда тьма, облепившая самолет, вдруг исчезает и перед глазами открывается небо с бесчисленными звездами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
