Графиня была сама потрясена тем, что за все время пребывания в котошихинском доме ни разу не вспомнила о Евгении, а ведь прежде не проходило и часа, чтобы она не подумала о нем, не упомянула ласковым словом. Во время последнего свидания перед сдачей Москвы он был холоден с ней, держался как чужой, а потом хоть и снился дважды, но оба сна оставили неприятный осадок. Но, уговаривала себя Елена, все это легко объясняется теми чрезвычайными обстоятельствами, в которых они оба оказались. Глупо придавать значение пустякам, ведь они с Евгением любят друг друга и будут еще счастливы. Елена улыбнулась собственным мыслям и впервые попросила Акульку принести что-нибудь поесть. С этого дня юная графиня быстро пошла на поправку.
Котошихин был не из тех людей, что умеют хранить тайны. Сначала он красочно рассказывал соседям, как ранним утром пошел на реку удить рыбу и увидел у берега незнакомую лодку, а в лодке — «бездыханную деву невиданной красы». Сперва старый солдат подумал, что это русалка и нечистый хочет его погубить, но тут же заметил, что подол платья речной девы оторван и вместо хвоста из-под него выглядывают две прекрасные крохотные ножки. Он позвал Акульку, и на трех руках они внесли свою находку в дом. Таким образом он избавил графинюшку от «неминучей погибели».
Узнав же историю Елены, он потчевал соседей уже новой зловещей повестью, расписывая в мрачных тонах ужасный московский пожар, «французов-пакостников» и «добра-красна молодца», вступившегося за честь невинной девушки-сиротки. Всякий раз история обрастала новыми подробностями. Так вскоре молодец у Котошихина был уже в золотых эполетах и остался в городе специально, чтобы тайно расправиться с супостатами. Елена героически пыталась спасти свою бедную матушку, но та, охваченная пламенем, перекрестила напоследок дочку и сгинула в огненной стихии. И проплывала графиня не под горящим мостом, а «под тремя огненными змиями о трех головах», без участия которых, уж верно, московский пожар не обошелся!
Вскоре весь город только и шумел, что о Елене и об ее злосчастной судьбе. Слухи о графине-сиротке, получившей приют в мещанском доме, доползли до жены городничего Екатерины Львовны Ханыковой. Это была миловидная дама лет сорока пяти, до сих пор имевшая успех у мужчин. Особенно их умилял маленький вздернутый носик в веснушках, а ее желтоватые глаза хищной кошки, то ласковые, то разъяренные, приводили поклонников в трепет. Многие боялись навлечь на себя гнев Екатерины Львовны, но в первых рядах числился ее собственный муж Леонтий Неофитович. Городничий частенько прятался от жены в комнатах прислуги или на кухне, о чем отлично знали все горожане.
Екатерина Львовна была дамой образованной, увлекалась романами Ричардсона и мадам де Сталь, любила поболтать о Вольтере, в особенности об изумительных часах, производившихся в его швейцарских мастерских и снискавших себе славу во всей Европе. Кроме того, городничиха слыла оголтелой модницей, выписывала платья и косметику из самого Парижа и нисколько не опасалась обвинений в непатриотичности. Словом, Екатерина Львовна была слишком смелой и независимой фигурой для маленького уездного городка, каким являлась Коломна, и не ударила бы лицом в грязь в любой столичной гостиной.
Ее сильно взволновала история Елены, и она сразу послала к Котошихину человека, чтобы тот привел к ней графиню, но гонец вернулся один.
— Плохо себя чувствуют-с, — передал он слова Степана Петровича. — К тому ж не в чем им показаться…
— Ну конечно, как я не догадалась! — воскликнула городничиха, обращаясь к мужу. — Откуда мещанин возьмет платье для графини?
— У него дочь — богачка, — робко возразил Леонтий Неофитович, низкорослый, но довольно подтянутый мужчина лет пятидесяти, никогда не снимавший мундира.
— Богатство и вкус не всегда совместимы, — рассудила вслух Екатерина Львовна. — Ох, уж эти мне мещанские модницы! Смех, да и только. Бедная графинюшка!
— Что вы так о ней печетесь? — недоумевал Ханыков. — Родственница она вам, что ли?
— Молчали бы, сударь мой, коль Господь обделил вас состраданием к ближнему! — вспылила Екатерина Львовна. Она велела закладывать лошадей, чтобы тотчас ехать навестить графиню, надела платье, присланное недавно из Парижа.
«Как в дворянское собрание нарядилась! Только бы подолом трепать!» — ворчал про себя Леонтий Неофитович, но высказаться вслух побоялся. Еще прибьют, чего доброго!
Котошихин был вне себя от восторга, когда карета городничихи подъехала к его дому. Любопытные соседи высыпали из своих домов и приветствовали Екатерину Львовну почтительными поклонами.
— Какая честь! Неслыханная честь для меня! — лепетал старик, подавая городничихе единственную руку, которую та, впрочем, не пожелала заметить. — Пожалуйте-с в дом, ваша милость…
— Как самочувствие графини? — на ходу интересовалась Ханыкова. — Не надо ли каких лекарств?
— Спасибо, матушка, за вашу ангельскую заботу, — расшаркивался Степан Петрович, — вот вы сами ее и спросите о здоровье, горемычницу нашу. Дохтур Август Иванович говорит, что заместо лекарств ей общение надобно-с. Новые люди важны-с, впечатления…
Елена сидела в кровати, когда в комнату вбежала Акулька, живо взбила ей подушки и устроила все наилучшим образом для приема гостьи. Расторопная и догадливая девка давно пришлась по душе графине.
— Взяла бы я тебя к себе в дом, — вздохнула она, — да только дома у меня теперь нет.
— Будет, барынька, дом, будет и любовь… — утешила Акулька. — Уж если вы таких несчастьев избегли, так прочее все приложится!
Екатерина Львовна, едва войдя в комнату, смерила Елену взглядом, как бы желая удостовериться, та ли она, за кого себя выдает, после чего брезгливо присела на краешек предложенного Котошихиным стула и завела разговор по-французски. Елена охотно отвечала на вопросы городничихи, и Ханыкова с удовольствием отметила безукоризненное произношение девушки.
— У вас остался кто-нибудь из родни? — спросила между прочим она.
— Родственников у меня нет… хотя… — Елена напрягла память. — Есть, кажется, дядюшка… Живет в своей деревне. Только я его почти не знаю.
— Он мог бы стать вашим опекуном.
— Кажется, матушка была с ним в ссоре, — припомнила графиня.
— Мало ли что случается промеж родственников, — мудро заметила городничиха, — общая беда всех сближает.
— Но у меня есть жених, граф Евгений Шувалов, — возразила Елена, — он мог бы стать моим опекуном на время траура.
— Хорошо, — наконец улыбнулась Екатерина Львовна и вновь принялась выпытывать: — А далеко ли отсюда до вашего ближайшего имения?
