— Он мог бы стать вашим опекуном.
— Кажется, матушка была с ним в ссоре, — припомнила графиня.
— Мало ли что случается промеж родственников, — мудро заметила городничиха, — общая беда всех сближает.
— Но у меня есть жених, граф Евгений Шувалов, — возразила Елена, — он мог бы стать моим опекуном на время траура.
— Хорошо, — наконец улыбнулась Екатерина Львовна и вновь принялась выпытывать: — А далеко ли отсюда до вашего ближайшего имения?
— Ближайшая деревня в тридцати верстах к северу от Москвы.
— Пожалуй, сейчас по слякоти не доехать, — рассудила городничиха, — но как установится санный путь, можно добраться.
Степан Петрович все это время не находил себе места, потому что ни слова не понимал, а ему страстно хотелось знать, о чем мадам Ханыкова допрашивает барыньку. Наконец старик не выдержал и встрял в разговор:
— Не желаете ли чаю откушать, ваша милость?
— Нет, мне пора, — ответила Екатерина Львовна, не глядя в тот угол, куда забились Котошихин с Акулькой, и добавила, обращаясь к Елене: — Желаю вам скорейшего выздоровления.
Она встала и направилась к дверям, но вдруг резко обернулась, вспомнив о главной цели своего визита:
— Ах, да, душечка, не сочтите за оскорбление! Я вижу, мы с вами одной конституции, так не примете ли в дар платья из моего гардероба?
Последняя фраза, произнесенная по-русски, настолько тронула впечатлительное сердце старика, что он принялся низко кланяться городничихе и радостно лепетать:
— Очень вам благодарны, ваша милость! А то откуда же нам платьев-то барских взять?
— А нет ли у вас в гардеробе лилового или фиолетового платья? — неожиданно спросила Елена.
— На что вам? — удивилась та.
— В Москве все невесты носят лиловый траур, — смутившись, пояснила девушка.
— Вот не знала! — еще больше удивилась коломенская модница и с улыбкой добавила: — Что ж, найдется и такое…
На другой день городничиха прислала десять своих платьев, среди них лиловое. Его и надела Елена, когда поднялась с постели, а к остальным даже не притронулась. Благородный поступок городничихи сразу сделался предметом обсуждения коломенских дам. Вскоре в дом Котошихина стали посылать подарки все уважаемые в городе лица. Бóльшая часть подношений делалась от чистого сердца и широты души, хотя нечего скрывать ого, что некоторые дамы просто воспользовались благовидным предлогом для того, чтобы избавиться от надоевших или просто лишних вещей, заодно заработав славу благодетельницы. В считанные часы графиня была обеспечена всем необходимым. Степан Петрович радовался внезапному обогащению своей подопечной и каждый раз, когда являлся человек от какого-нибудь важного господина с подарком, лихо отплясывал турецкий танец, которому его когда-то обучила Зульфия. Елена же, напротив, сердилась: «Я ведь не нищенка, чтобы подаяния принимать!» — и даже из любопытства не разворачивала пакетов. Старик качал головой: «Обидятся они на тебя… Ох, и обидятся!»
Зимой в городе возобновились балы. Все уже знали, что враг отброшен за Березину и понес ужасные потери, и оттого празднества не прекращались по целым неделям. Елена отказывалась от многочисленных приглашений, ссылаясь на траур. Еще в декабре она впервые заговорила со Степаном Петровичем о своем возвращении домой. Старик сразу приуныл — и он, и Акулька успели полюбить графиню и не желали с ней расставаться. Но главное — на какие средства он мог добыть лошадей? Ремонтеры все скупили на войну, выездов осталось раз-два и обчелся! Лошади стали на вес золота, а на извозчике до деревни не доедешь. Котошихин даже предпринял попытку попросить лошадей у дочери, хотя никогда ничего у нее не просил. Афродита Степановна смерила отца презрительным взглядом и заявила:
— Вы, я вижу, батюшка, совсем голову потеряли на старости лет! Приютили у себя какую-то самозванку да еще лошадей для нее клянчите! Хоть бы лысины своей постыдились, раз уж людей вам не совестно!
— Бог с тобой, Афродитушка! — взмолился старик. — Как можно, она графиня настоящая, природная! Сама Екатерина Львовна ей допрос учиняла по-хфранцузски и нисколько не усомнилась…
— Вот пусть твоя Екатерина Львовна и дает лошадей, а мы темные, без хфранцузского к такой птице и подступиться не посмеем! — И на ее некрасивом, изрытом оспой лице нарисовалась торжествующая улыбка, от которой Котошихину сделалось не по себе, так как в ней ясно читалось: «Старый дурень!»
Степан Петрович вернулся от дочери, не солоно хлебавши но ничего не стал рассказывать Елене о своей попытке достать лошадей. Зачем зря расстраивать девушку? Но когда принесли приглашение от городничихи на бал, кое-что сообразил и присоветовал:
— Дала бы ты согласие, Аленушка, а то ведь обидятся. Не знаю, как там у вас в Москве, а у нас дамы дюже обидчивые, из-за всякого пустяка ссорятся, прямо в прах друг друга разодрать готовы! Известно — тонкое образование, опять же, нервы…
— А как же траур, Степан Петрович? — возмутилась Елена. — Ведь еще и полугода не прошло. Какие могут быть балы?
— Так-то оно так, милая, — согласился старик, — но ты могла бы, к примеру, одолжиться у Екатерины Львовны лошадьми, а заодно и кучером, чтобы доехать до своей деревеньки. Уж та по случаю праздника непременно уважит твою просьбу! Леонтий Неофитович препятствий чинить не станет, я знаю, он во всем слушает жены, и человек не злой. Право, езжай!
Графиня, подумав немного, решила, что старик прав. Ей необходимо как можно скорее уехать в деревню, и непременно через Москву, чтобы оставить весточку о себе Шуваловым, а то еще будут считать ее погибшей. Евгений наверняка сейчас гонит француза к польской границе, а когда вернется домой, будет знать, что она ждет его в деревне. А уж папенька с маменькой на том свете простят ей этот бал…
В день бала в доме Котошихина стояла невообразимая суматоха. Оказывается, кроме платья девушке для выхода в свет требовалась еще масса вещей, о существовании которых старик с Акулькой не подозревали и которые неоткуда было взять. Тогда вспомнили о нераспечатанных пакетах с подарками и принялись за работу. Чего только не прислали сердобольные горожанки бедной сиротке! Несколько пар атласных туфель от жены предводителя уездного дворянства, поношенная беличья шубка от жены полицмейстера, сапожки на заячьем меху от жены смотрителя богоугодных заведений и всевозможные украшения от разных досточтимых жен. Елена брезгливо, пожимая плечами, примеряла вещи и, видя, что все они поношенные, жалела о своем решении поехать на бал. Ей было стыдно показаться в чужих нарядах. Котошихин с Акулькой не понимали смущения графини, наивно восхищались и никаких изъянов в ее туалете не замечали. К девяти часам, когда Екатерина Львовна прислала карету, Елена была уже при полном параде — с украшениями в волосах, бальных туфлях и длинных перчатках. Правда, она наотрез отказалась сменить траурное платье на светлое, более праздничное. Степан Петрович и Акулька не могли наглядеться на юную графиню, кружились вокруг нее, как докучливые дети, и расточали восторги. «На бал к императору не стыдно показаться!» — прищелкивал языком старик. «Вылитая принцесса!» — умилялась Акулька. Елена же не испытывала никакого восторга, и не в чужих нарядах было дело. Она так никому и не призналась, что это первый бал в ее жизни, да и некому было пожаловаться, как горько обмануты ее ожидания. Матушка Антонина Романовна только в следующем году планировала вывезти дочь в свет, и свой дебют Елена представляла совсем по-другому. Она видела себя на балу у Апраксиных, знаменитых своими празднествами на всю Европу, в белоснежном платье, в маменькином жемчужном ожерелье, (против всех бальных правил) ангажированной на все танцы только Евгением. Только с ним она хотела танцевать всю эту волшебную ночь!
