Теперь сюда явилась полиция, забрала коробку с конфетами на экспертизу, прочитала письмо и задала ей все те же вопросы, которые задавали в Нью-Йорке, когда она получила предыдущее письмо. Знает ли она кого-нибудь, желающего причинить ей вред? Какие-нибудь сложности в семье? С бойфрендом? С любовником? Она ненавидела эти вопросы – ненавидела тем сильнее, чем больше у полиции росло убеждение, что имеется неиссякаемый колодец людей, которые ее ненавидят. И что еще хуже, они, похоже, считали, что сделать с этим ничего не могут.
– Такие детали невозможно проследить, – заявил офицер полиции.
И чтобы еще сильнее ее оскорбить, один из полицейских оставил на столе газету. Одри совершила большую ошибку – развернула ее, пока ждала, когда кто-то куда-то позвонит (она забыла, кто и куда), и наткнулась на рецензию на свое шоу.
К несчастью, критик, вероятно, оказался единственным человеком во всем зале, кому не понравилось ее вчерашнее шоу. Он писал, что ее музыка – это подражание Мэрайе и Келли; что освещение сделали намеренно темным, пытаясь скрыть, что Одри уже старовата для карьеры поп-звезды; что единственная песня, выделявшаяся из всего выступления, – это баллада, которую она пела, играя на акустической гитаре под аккомпанемент скрипки.
Это была ее старая песня, единственная, которую Лукас и фирма звукозаписи позволили ей включить в новый альбом.
– Мне всего двадцать восемь! – воскликнула Одри, прочитав рецензию и швырнув газету на стол. – А у них это звучит так, будто мне сорок восемь!
– Это Омаха, – рассеянно произнес Лукас. – Кому какое дело, что думают в Омахе?
Ну как это… ей есть дело! И копу, который стоит рядом с Лукасом – судя по тому, как он смотрит на Лукаса. Рецензия не ранила бы ее так больно, если бы Одри не лгала, что вчера вечером выступила действительно хорошо.
Она застонала, перестала подписывать фотографии и обхватила голову руками. Одри хотела скорее уехать из Омахи в Миннеаполис, убраться отсюда к черту и двигаться вперед, вперед. Снова вздохнув, она продолжила ставить автографы. Лукас в своих драных джинсах и полинявшей голубой майке с надписью «Роллинг Стоунз форти ликс» зло и напористо втолковывал что-то офицеру полиции.
Одри выглянула в окно – похоже, утро было очень жарким, и это напомнило ей одно выступление в Остине, на фестивале под открытым небом. В тот день было так же жарко, но это было одно из лучших выступлений в ее жизни. Никакой электроники, никакой поп-музыки – только она и ее гитара, только баллады в альтернативном фольклорном стиле, которые она так любила сочинять, а устав от сочинения – переписывать их в стиле альтернативного рока.
Иногда Одри казалось, что ее предназначение вовсе не гам, где она оказалась сейчас, словно она живет чьей-то чужой жизнью. Если бы не идея Лукаса превратить ее в звезду, она бы всю жизнь прожила в уютном мирке своей прежней музыки. Если бы ее оставили в покое, она вряд ли бы захотела выбираться из своей тихой гавани к тем впечатлениям, что предлагала ей жизнь теперешняя.
О, но тогда ей будет всего этого недоставать! Будет недоставать вкуса славы и возможности петь сразу для двенадцати тысяч человек. Ее новый альбом находится сейчас в рейтинге под номером четыре, – сразу после Келли Кларксон и как раз перед Пинк. Разве не об этом мечтает каждый музыкант?
Но опять же, останься она в Остине, вряд ли какой-нибудь придурок напугал бы ее до смерти.
Стук в дверь прервал ее размышления; Лукас, продолжая говорить, открыл дверь и, ничего не сказав и даже не сделав ни единого жеста, повернулся и снова подошел к офицеру.
Глаза Одри через всю комнату встретились со взглядом Джека. Он стоял на пороге, упершись рукой в косяк. Другая рука была у него на поясе. Одри вдруг ощутила себя в безопасности, и это ее очень удивило.
Густая темная прядь волос упала ему на глаза.
– С тобой все в порядке? – спросил Джек.
Одри кивнула.
Он распрямил плечи и вошел в комнату, плотно прикрыв за собой дверь, не обращая внимания на копов, мельком взглянул в сторону Лукаса, и Одри отметила мимолетное, но определенное презрение, отразившееся на его лице.
– Нужно было сразу позвать меня, – произнес Джек, подходя к столу, на котором сидела Одри.
– Я послала за тобой Кортни.
– Лучше зови меня сразу же, как только случится что-нибудь подобное. Расскажешь, как все произошло?
Одри пожала плечами и снова посмотрела в окно.
– Рассказывать-то нечего. Коробку шоколадных конфет и записку принесли от кого-то, кто считает, что я его дразню, посылая сигналы, зашифрованные в песнях. Он думает, что я шлюха и что я должна умереть. В общем, все как обычно. Я бы показала тебе записку, но полиция ее забрала.
– Когда принесли конфеты?
– Часов в девять утра. Принес посыльный, взял их внизу на ресепшене. Полиция пытается выяснить, как они там появились, но они ничего не найдут. Глянь на эти цветы. – Одри обвела рукой комнату. – Их приносят сюда каждый час с момента нашего приезда.
Джек кивнул, не глядя на цветы. Он продолжал смотреть в глаза Одри, и она почувствовала себя странно беззащитной. Казалось, словно он каким-то образом смотрел ей прямо в душу и видел, какая она сейчас несчастная и уязвимая, как близка к тому, чтобы рассыпаться на части. Его испытующий взгляд заставлял Одри нервничать, и она резко встала, уронив ручку.
– Ты уверена, что нормально себя чувствуешь? – снопа спросил Джек.
– Все отлично! – отрезала Одри и так круто отвернулась от этого внимательного взгляда, что ударилась об стол. – V меня полно дел в Миннеаполисе – нужно отрепетировать «Вне себя», потому что я очень повизгиваю на последних нотах, и нужно что-нибудь сделать с освещением…
– Нет, нет, нет! – громко прервал ее Лукас со своего места на краю дивана. Он прервал беседу с полицейским, обращаясь к Одри: – Шоу просто отличное! С какой стати мы должны что-то менять только потому, что какой-то прыщавый панк из Омахи написал в своей рецензии, что ему не хватило света? Успокойся! – твердо произнес он. – Это просто дурацкая рецензия! – И также резко, как рявкнул на Одри, он вернулся к разговору с полицейским.
Одри настолько растерялась, что не нашлась с ответом. Собственно, это не имело никакого значения – Лукас был полностью поглощен своим исключительно важным разговором с полицией и ничуть не беспокоился о ее чувствах, а ведь Одри находилась на грани нервного срыва. Она презирала себя за это – последние несколько недель она никак не могла избавиться от этого чувства. Это очень похоже на мать – та могла впасть в ярость без малейшего повода. Одри всегда считала свою мать в высшей степени эмоционально неустойчивой, а себя – певицу, актрису, уравновешенную личность – спокойной и чуткой.
