— Возможно. Причем, если верить Александру, Анна Владимировна выходила из гостиной дважды, но почти сразу же возвращалась, то есть убийца — не она. А остальные…
Билли поморщился, почесал висок и произнес почти с сожалением:
— И не композитор.
— Почему? — заинтересовалась Амалия.
— Да потому, что он играл. Я вспомнил: да, он выходил между ариями, но, когда он вернулся, играл ничуть не хуже, чем прежде.
— И как это связано с убийством?
— Напрямую, — лаконично ответил Билли. — Если бы музыкант зарезал человека, у него бы дрожали руки, и он не смог бы играть так же здорово, как и до того.
— Не обязательно, — усмехнулась Амалия. — Если он убил не в первый раз…
— Я не верю, что он убийца, — отрезал Билли. — Не тот он человек. Значит, либо рыжий, который поссорился с хиромантом, что все слышали, либо графиня. Лично я ставлю на рыжего.
— На Ивана Андреевича? — улыбнулась Амалия. — Думаешь, он действительно кого-то убил в прошлом, а сегодня зарезал Беренделли, чтобы тот не мог выдать его тайну?
— Скорее всего. И вот еще: кинжал всадили по рукоятку, а нож все-таки мужское оружие.
Амалия усмехнулась.
— Пока, братец, твои доводы разбиваются о реальность, — сказала она.
— В каком смысле? — Билли насупился, исподлобья поглядел на Амалию.
— В том смысле, что мне ничего не известно об убийстве, которое совершил Иван Андреевич, зато я знаю кое-что о том, которое, возможно, совершила Елена Николаевна Толстая. Ты заметил, платок почти высох.
— Да.
— Пощупай его.
Билли послушно потрогал испачканный кровью кусок ткани и медленно проговорил:
— Мне кажется, я понял, к чему вы клоните. Теперь заметно: платок, которым убийца вытирал свои руки, женский, для мужского ткань слишком тонкая.
— Поэтому я предлагаю начать с графини, — сказала Амалия. — На данный момент я более склонна ее подозревать в том, что она зарезала хироманта.
— А отравление? — внезапно спросил Билли. — Что с ним? Я же говорю, убийца не мог подсыпать яд после того, как Беренделли сделал свое заявление. Тогда что? Может быть, тут совсем другое преступление? Или отравить хотели вовсе не итальянца, а кого-то другого, или…
Но Амалия покачала головой.
— Билли, ты же знаешь, я не люблю строить преждевременные гипотезы. Для начала нам нужны факты, на которые мы сможем опереться, а их пока слишком мало. Тем не менее кое-что у нас есть. Мы знаем, что Беренделли сделал крайне странное заявление, которое кое-кто мог воспринять как прямую угрозу разоблачения. Знаем, что кофе в одной из чашек гостей был отравлен, из-за чего лакей Верховских едва не умер. Знаем, что Беренделли был убит после того, как доктор де Молине оставил его в малой гостиной, и до того, как я пришла к нему вместе с тобой и Верховскими. Еще у нас есть платок, которым, судя по всему, убийца вытирал свои руки, и он, без сомнения, женский. А теперь, когда мы установили, кто из присутствующих на вечере имел возможность убить хироманта, мы будем продвигаться вперед шаг за шагом. И прежде чем взойдет солнце, я буду знать, кто именно совершил преступление.
Глава 15
Первые подозреваемые
В дверь постучали.
— Войдите! — крикнула Амалия.
В комнату вошел Александр, вернул баронессе список прислуги и доложил (по крайней мере, со стороны его сообщение выглядело именно как доклад), что он с Павлом Петровичем обошел весь дом, но нигде в чуланах, шкафах и даже в чернильницах не было обнаружено ни единого пожарного, не говоря уже о прочих посторонних. Что касается слуг, то они все на местах, но очень напуганы. Пока барон Корф говорил, Билли скучающе смотрел в окно.
— Что с тем лакеем, Трофимом? — спросила Амалия.
— Ему гораздо лучше, он уснул, — отозвался Корф. — Кажется, Венедикт Людовикович спас ему жизнь, и все обойдется.
— Будем надеяться, — кивнула Амалия, поднимаясь с места. Она взяла со стола найденный платок и, убедившись, что он почти высох, спрятала его в сумочку. — А сейчас я хочу посоветоваться с доктором.
По ее просьбе де Молине прошел в малую гостиную и еще раз осмотрел труп Беренделли. Амалия, ее «кузен» и Александр стояли неподалеку, ожидая, что скажет медик.
— Да, вы правы, — наконец заговорил Венедикт Людовикович. — И слюна, и расширенные зрачки… Вероятно, и в самом деле мышьяк. Но он не успел подействовать… должным образом, скажем так.
— Значит, убийц двое? — вступил в разговор Александр Корф. — Иначе с чего было торопиться с кинжалом…
— Гораздо интереснее другое, — перебила его Амалия и вслед за тем пересказала бывшему мужу, почему хироманта никак не могли отравить кофе.
— В самом деле, занятно, — согласился барон, выслушав ее. — Получается, что его хотели отравить по совершенно иной причине, которая нам неизвестна.
— А возможно, вообще не его, — заметила Амалия. — Что, если яд достался Беренделли по ошибке?
Александр нахмурился и поинтересовался:
— Кто разносил чашки?
— Их принесли слуги. Насколько я помню, кому-то кофе предлагала хозяйка, а кто-то брал сам.
— Тогда все ясно, — объявил барон. — Дражайшая Анна Владимировна хотела отравить Ивана Андреевича, чтобы ее муж занял место начальника, но перепутала чашки. Достойный сюжет для Шкляревского,[21] вы не находите?
— Нет, — отрезала Амалия. — Но вы правы в том, что человеку, который приносит чашку, гораздо проще добавить туда яд.
Доктор де Молине выразительно кашлянул.
— Боюсь разочаровать вас, госпожа баронесса, — сказал он. — Однако я кое-что вспомнил. Свою чашку кофе покойный Беренделли получил вовсе не из рук хозяйки дома.
— Вот как? Очень любопытно, — быстро проговорила Амалия. — Но если не из рук Верховской, то из чьих же?
Прежде чем ответить, Венедикт Людовикович посмотрел на барона.
— Боюсь вас разочаровать, — сказал он, — но это была мадемуазель Мезенцева.
Митеньке Верховскому надоело лежать в кровати. Ему было стыдно, что он так нелепо грохнулся в обморок при виде убитого. Юноша протянул руку, нащупал на столе очки, надел их и, сев на постели, стал шнуровать ботинки. Под мышкой у него вдруг что-то хрустнуло — должно быть, слишком узкий костюм не выдержал. Да и бог и ним! Митенька мельком поглядел на себя в зеркало, пригладил волосы и вышел из спальни.
Разговор, который шел в малой гостиной, привлек его внимание, и Верховский-младший остановился. Собственно говоря, он при всем желании не мог пройти мимо, не услышав голосов, потому что разговор велся на повышенных тонах и слова в нем проскальзывали довольно-таки резкие.
— Я вам запрещаю впутывать сюда мою невесту!
— Даже так? Запрещаете? А на каком основании? Может быть, Венедикт Людовикович лжет?
— Я этого не говорил! Но я не желаю, чтобы вы… чтобы вы сводили с ней счеты таким образом!
— Господа, сударыня, господа, — твердил растерянно доктор де Молине. — Прошу вас!
Митенька застыл в нерешительности. Меньше всего на свете он сейчас хотел бы вновь оказаться в проклятой комнате, где лежал убитый, но тут дверь распахнулась, и из нее вылетел разъяренный барон Корф. Он шел так стремительно, что наскочил на юношу, чуть не сбив его с ног.
— Вы еще тут, — прошипел Александр. — Какого черта путаетесь под ногами?
Затем злобно оглянулся на Амалию, доктора и Билли, которые стояли на пороге, и быстрым шагом удалился в большую гостиную.
— Простите, — сказал Венедикт Людовикович извиняющимся тоном. — Наверное, мне не стоило говорить это… при нем.
Билли засунул руки в карманы и качнулся на носках.
— Интересно, за что она могла его отравить? — Задал он вопрос, ни к кому конкретно не обращаясь.
Амалия послала американцу предостерегающий взгляд.
— Билли, я вовсе не думаю, что мисс Мезенцева убийца. — Тут она заметила Митеньку. — А, вы уже встали? Как вы себя чувствуете?
— Благодарю вас, — пробормотал юноша, — мне уже лучше.
— Да? Вот и славно. Доктор, я скажу вам, если вы понадобитесь, так что пока вы свободны. Дмитрий Павлович, если хотите, можете вернуться к себе, я вызову вас.
— Нет, я лучше пойду к остальным, — упрямо мотнул головой Митенька, указывая на большую гостиную. И прибавил, слегка покраснев: — Вдруг замечу что-то полезное для следствия.
— Вот и замечательно, Дмитрий Павлович, вы мне очень поможете, — серьезно сказала Амалия. — Тогда будьте добры, попросите зайти ко мне графиню Толстую. Мне очень нужно с ней побеседовать.
— Хорошо, я передам, — отозвался Митенька и почти бегом поспешил к большой гостиной.
А баронесса Корф в сопровождении молодого американца последовала к комнате, отведенной для допросов.
— Могу ли я узнать, когда вы наконец отпустите нас? — были первые слова графини Толстой, когда она переступила через порог.
