том, что он не ставит планку высоко, заставляя меня прыгать, не смеется, когда я чего-то не понимаю. Сейчас он сидел с ножом в руке в том месте, где пастбище встречалось со старым лесом – сосредоточенный, с опущенной головой. Склоненный силуэт на фоне деревьев, когда их кроны вот-вот погасят солнце. Словно он в полном единении с ними. И он не спрашивал про мокрое тело Ливы у озера.
Он поджидал меня.
Мы вошли в избушку. Моя кожа прикоснулась к его коже. Словно электрическая искра пробежала между нами, горячая волна, которая медленно сошла на нет. Я ощутила, как стучит его кровь. Его руки – не на тех местах, не так, но всегда нежные. Мощные мышцы, плечи, привыкшие поднимать и нести. Совершенно нормальный человек – и он хотел меня.
Уже снова надев ботинки, он сказал эти слова – я помню звук. Я прижалась к нему и закрыла глаза, когда он собрался уходить.
– Посмотри на меня, Кора, – сказал он.
Я открыла глаза. Среди бревенчатых стен его голос был таким настоящим – не громким, но и не вкрадчивым.
– Мы с тобой будем вместе, Кора, если только ты захочешь.
Он шаркнул подошвой по полу.
– Приедешь к нам жить, ко мне и папе с мамой?
Я посмотрела на него. Подумала о курсах машинописи, на которые уедет Лива, о мамином смехе и докторе Турсене. О Норрфлю. Его дом в лесу. Стать нормальной, обрести свою стаю, принадлежать к чему-то большему. Может быть даже стать счастливой. Любить.
Он снова шаркнул подошвой по полу. Я вдохнула через нос и выдохнула через рот.
– Да, – ответила я. – Я приеду.
Задержаться он не мог. Я видела, как его фигура растаяла среди сосен, старые деревья сомкнулись вокруг него. Они приняли его – этот стоячий народ. Он был открыт, как сборник псалмов, умел защитить огород от улиток и сделать перегной из старых листьев. И он хотел быть со мной. Да и куда еще мне было податься? В город, как тетушка Гурли – спешить от одного укрытия к другому и собирать каштаны по случаю избавления от паники, под суровыми взглядами людей, пробегающих мимо в утренней спешке?
Нет. Только не это.
Поэтому состоялась свадьба.
Пожалел ли бы Даг, что женился на мне, если бы знал?
На следующий день после свадьбы я укладывала постельное белье с вышитой монограммой в шкаф для белья в моем собственном доме. «К.М.У». никакой деревни, никаких чужих глаз, только ящик для почты на столбе в двух шагах от старого леса. Я сняла занавески Бриккен, чтобы повесить свои, в мелкий цветочек. Солнечный свет, проникающий сквозь кроны деревьев, падал на крыльцо зелеными отсветами. Тот же цвет, что и у дома. Чуть в стороне кусты сирени. Крошечный яблоневый сад, Даг ласково нашептывал что-то серому тонкому стволу посреди газона, давно кем-то спиленному. Я раздвинула занавески, чтобы выглянуть наружу. Весь день я наводила уют, пока не настало время спускаться к ужину. Все конские каштаны лежали в большой вазе на комоде – за каждый раз, когда мне удалось вывернуться, не опозориться, всех случаев я уже и не помнила. Мои золотые кубки. Вероятно, скоро их число перестанет расти.
Когда Бриккен позвала меня, я накинула на себя серую шаль и вышла из своего дома, чтобы спуститься к ней на первый этаж. В кухне пахло шалфеем, у Бриккен рядом с чугунной плитой стояла современная белая электроплита, и, хотя стулья и стол казались пережитком, оставшимся с рубежа веков, она довольно неплохо обновила кухню при помощи новых подушек на стулья и скатерти в зеленую клетку. Когда я вошла, она напевала, присаливая куски мяса, которым, видимо, суждено было стать эскалопом. Из сковороды во все стороны летел жир, и она, помешивая готовку, то и дело проводила тряпкой по новеньким голубым дверцам шкафчиков. Я быстро собрала букет к столу и идеально накрыла к ужину на зеленой скатерти, поставив одинаковые тарелки, самый крупный цветок на ободке тарелки наискосок вправо. Лампа над столом отбрасывала блики на потолок, а выше находился мой собственный дом. «С завтрашнего дня мы с Дагом будем жить отдельно, – подумала я. – Сошьем свои сидушки на стулья и сами будем накрывать на стол у себя».
Снаружи стемнело. Никто ни словом не обмолвился о том, как накрыт стол. Даг ел и улыбался, говорил мало. Руар вошел и быстро все съел, до чистой тарелки. Потом отодвинул ее от себя и откинулся в своем кресле. Шершавые ладони. Его школой жизни стал лес – широкие плечи, мотоциклы, лошади. Он был сильный и загорелый, его прямая фигура лучше смотрелась в вертикальном положении, чем на диване. Золотые волосы, как у Дага, синие брюки и белые полосы на загорелой шее.
– Спасибо, – сказал он.
Он поблагодарил меня.
Я поднялась, чтобы убрать его посуду. Его глаза остановились на мне.
– Сядь поешь, – сказал он. – Есть другие варианты.
Потом он снова вышел, чтобы перевернуть навоз или положить листья на картофельную грядку. Может быть, потом я смогу увидеть его из своего окна. Вилкой я отодвинула жир и кожу на край тарелки. От помойного ведра под мойкой пахло затхлыми внутренностями. За кухонным окном промелькнул Руар.
– Я вынесу, – сказала я.
Встала и указала на ведро.
Бриккен протянула мне ведро, а я потянулась за ним, когда Руар снова вернулся в дом и повесил на вешалку шапку. Снаружи совсем темно. Моя рука бессильно повисла.
– Может быть, все же завтра?
– Вынеси прямо сейчас, – сказал Бриккен, – а то отходы начнут вонять.
Она крепко держала ведро за ручку. Я взглянула в сторону пустого двора, не взяла ведро.
– Ты ведь знаешь, куда идти? Вдоль стены дома до забора, там компостная яма.
Не сводя с меня глаз, она протянула мне ведро, так что я почувствовала запах кишок и жил. Даг был занят чем-то другим. Опустив глаза к полу, я взяла ведро и вышла в черноту.
Тут позади раздались шаги.
– Давай я отнесу, – сказал Руар, – а ты отдохни, Кора, и не забудь положить ноги на стул и посидеть пару минут.
Я видела, как он двинулся по двору, как пастуший пес, собирающий стадо к ночи. Уверенные шаги человека, знающего, куда он направляется.
Госпожа Кора Муэн Улефос. Следующий день мог, пожалуй, считаться первым настоящим днем. Теперь моя ответственность – чтобы окна были помыты и занавески выглажены. Я открыла свои шкафы и снова закрыла. Переставила какой-то предмет на полке, туда и обратно.
