Прислонилась к окну, посмотрела наружу, привыкая к виду из него. В саду мой свёкор окликнул свою жену. Голос у него был такой необычный – словно струящееся серебро. Они как сиамские близнецы, такая трогательная парочка, хотя женаты давно – пожалуй, не влюбленные, скорее, как старший брат и младшая сестра, или как очень близкие друзья.
Такая легкость между ними.
Рамы наверняка покрасил сам Руар. Он валит деревья, делает черную работу, руками выкапывает картошку и ходит в лес на охоту, добывает мясо, в котлах на кухне кипела еда и вся жизнь куда-то двигались. Сейчас он переворачивал землю у сложенных камней, но окно было так засижено мухами, что ничего не разглядеть. Я протерла окна, так что они засияли, потом спустилась на половину Бриккен и взяла ведро с отходами, хотя от него пахло подгнившим мясом, тухлыми яйцами и очистками рыбы.
– Если бы вы убрали эти камни, у вас освободилось бы место для цветочной грядки, – сказала я Руару, проходя мимо.
– Нет, – ответил он, но взял у меня ведро с отходами.
Когда я вернулась в дом, Бриккен усмехнулась, глядя на меня. Ее глаза заглядывали вглубь меня, и я заерзала на стуле – или это происходило только внутри меня. Она была красива, как старое дерево. Как живописные руины в лучах заката, хотя я и не хотела этого.
Столько времени. Так много сделано. Так много осталось несказанным. Столько картофеля за все эти годы и столько воды. Вода для картошки, вода для кофе, вода после мытья посуды, вода после мытья пола. Руару довелось голодать, это было заметно. Едва войдя в дом, он сразу направлялся к столу. Набивал полный рот, жевал и глотал быстрее, чем собака на цепи. Словно еду нужно было поскорее загрузить и хранить внутри, чтобы по-настоящему поесть потом. Он смотрел на меня. Всегда благодарил, глядя в глаза. Иногда вытирал помытую посуду льняным полотенцем, прежде чем снова выйти на двор.
Даг ел медленно, никуда не спеша, так что еда успевала остыть. Закончив, сидел и массировал виски кончиками пальцев, пока я пыталась через его плечо забрать тарелку. Он вообще мыл руки? Наверняка нет. Бесконечно: грязные руки, перепачканная одежда, приготовление еды, ведро с отходами, слои жира в раковине.
Когда Бриккен сморкается в бумажное полотенце, я чуть не подпрыгиваю на стуле. Радио по-прежнему включено, после новостей начинается музыкальная программа. Глаза у Бриккен стали водянистыми – от старости или из-за Руара? Может быть, из-за меня. Вот она отодвигает в сторону рекламный каталог гробов, словно настало время поговорить серьезно. Обозначает окончание этапа, поставив сверху свою тяжелую ступку. Прижимает проклятый каталог тяжелым предметом. Словно собрание гробов может куда-то убежать. Я сжимаю кулаки, хотя для этого нет причин. Судорожно сглатываю, думаю о сыне. Все это я делаю ради него.
– Корабль или тюрьма, – говаривала Бриккен. Хотя я не больна. В физическом смысле. Бриккен тоже не такая уж дряхлая, просто водянистая. Вода от посуды, помои, вода от мытья пола.
– Кожа да кости, – говорит она, сидя передо мной со всеми бумагами и черными мешками. – Суставы и покровы – то, из чего мы состоим. Ничего больше. Надо заниматься делом, не сидеть и не выдумывать себе проблемы.
Она проводит языком по внутренней стороне губы – эта ее манера всегда вызывала у меня отвращение.
Я прекрасно понимаю, что она хотела сказать: что жизнь – штука реальная, что надо держаться, что жалеть меня нечего, что я все это выбрала сама и, может быть, пора уже взять себя в руки – возрасте пятидесяти трех лет. Мне хочется защищаться, сказать, что будь во времени прореха, так что можно было бы вернуться в прошлое, я стала бы другой – или, по крайней мере, попыталась бы. Тогда я ни за что не сделала бы того, что делала в этом доме.
Проглоти эти слова, Кора.
Я должна сдержаться, не открывать рот, от этого ситуация еще усугубится. Он не хотел, чтобы она узнала, что бы он ни говорил. Я встаю и поворачиваюсь к ней спиной, захожу в комнату, где стоит ее кровать.
– Больше кофе не будешь?
Голос звучит по-старомодному с надрывом. Я предпочла бы не отвечать, но тогда она повторит вопрос.
– А что, это обязательно?
– Да нет.
– Ну и хорошо.
– А что ты там собираешься делать?
– Дела у меня.
– Ах вот как.
Упираясь костяшками пальцев в стену, я плотно запихиваю простыню под матрас, перестилая ее кровать. Мне хочется положить вниз что-нибудь острое, но я лишь закусываю губу, тяну время, не спешу возвращаться в кухню. Она старенькая, внушаю я себе. С ней случится удар, она будет бить меня своей палкой, кинет в меня кофейником за все, что я отняла у нее, лучше ничего ей не говорить. Не только я виновата в том, что произошло, хотя все произошло из-за меня.
Унни
Живя под прицелом
Тронка. Это слово всплыло в сознании, когда голод стал невыносим. Среди всей этой немыслимой жары и засухи между мной и Армудом пролег холод. Он рисовал свои воздушные замки обкусанными ногтями. Я же смотрела в землю, закусив губу. Везде сухая выжженная трава. Лишь бы был другой человек, который тебя любит. Но это не так – еще надо выжить. Я любила всех своих домочадцев, однако в животах у вас было пусто. Мы ели все, что могли достать, даже червей. В ваших глазах горело отчаяние, как у голодных зверюшек. Когда вы засыпали, мы, взрослые, сидели за пустым кухонным столом.
– Выхода нет, Армуд, правда? А тебе все равно…Ясное дело, у тебя голова не болит, ты в любой момент можешь собрать свои пожитки и уйти, насвистывая песенку. Придумать невероятную историю про нас всех, которые расскажешь потом кому-нибудь другому.
Такие слова произнесла я, хотя не хотела этого говорить.
– Когда кормушка пуста, лошади кусаются, – ответил Армуд, пытаясь притянуть к себе мою руку, успокоить меня. – Вот увидишь, все образуется, нам надо держаться вместе.
Но у меня живот подвело от голода, и больно было видеть, как ваши глаза все больше проваливаются в глазницы, так что я переступила свои пределы, закричала, заплакала. Стала грубой и глупой. И получила ответ.
– Ты хочешь, чтобы я ушел, Унни?
Глаза его смотрели грозно. Армуд поднялся так резко, что стул упал на пол.
– Ты хочешь от меня отделаться? Ты знаешь, что мои ноги привыкли нести меня. Мне уйти прямо сейчас, этого ты добиваешься?
Он
