— Ну, — Джо переминался с ноги на ногу, — на самом деле я не могу объяснить, но вы говорили так, словно отдавали кому-то приказ, как обычно делал старик Хэм. Ведь он, насколько я знаю, когда-то служил в армии, ну, в молодости. А вы сказали: «Не смей говорить!» Ну вот… Но она и не говорит, ведь так? Я хочу сказать, что она делает усилие, чтобы сказать хоть слово. Понимаете, что я имею в виду?
Да, Белла понимала, что он имеет в виду. Она нащупала спинку стула, развернула его и села так, чтобы видеть скорчившееся тело девушки, или женщины, или кто там она такая, и тихо повторила:
— Не смей говорить. — Потом, глядя на Джо, добавила: — Ты думаешь, что кто-то когда-то сказал ей это?
— Я бы не удивился, Белла, если так и было, потому что… ну вспомните, как она сделала рукой. Она подняла ее, будто закрывала лицо.
На мгновение наступила тишина, которую прервал Прыщавый, сказав:
— Ну, что бы с ней ни случилось, она, наверное, в результате получила сильный удар по голове. Возможно, именно это слегка свернуло ей мозги. А вы что скажете, Белла?
— Я не знаю, что и сказать, Прыщавый. Это абсолютная правда. Я не знаю, что сказать. Я теперь в еще большем замешательстве, чем раньше, относительно того, кто она и откуда пришла.
— Полагаю, Белла, сейчас ей лучше лечь, — сказал Джо. — Мы должны помочь ей спуститься вниз. В ее нынешнем состоянии она не сможет удержаться на ногах.
— Ты прав, Джо, не сможет. — Она поднялась со стула, наклонилась над Рини и сказала: — Давай, девочка. Мы хотим помочь тебе добраться до кровати.
Рини открыла глаза. Выражение ужаса исчезло из них, но вместо него появилась такая тоска, что все трое были потрясены, а когда она хотела заговорить, Белла остановила ее, сказав:
— Не пытайся говорить, девочка. Хорошенько выспись ночью, и утром почувствуешь себя лучше.
Ребята помогли ей дойти до лестницы, но там они поняли, что не смогут спуститься с ней вниз, стоя по обе стороны от нее. Не говоря больше ни слова, Джо поднял ее на руки и осторожно спустился вниз по каменным ступеням в преображенный подвал, где сбоку от камина лежал новый матрас с аккуратно сложенным на нем одеялом. По другую сторону от камина стоял наполовину полный мешок с углем, а перед ним — ящик без крышки, в котором лежали несколько больших кусков угля. Рядом с мешком стояло ведро, накрытое ящиком из-под фруктов.
После того как Джо опустил ее на матрас, Белла схватила подушку со старого плетеного кресла и положила под голову Рини. Прежде чем укрыть ее одеялом, она сняла с нее стоптанные туфли, бормоча про себя, пока делала это:
— Я отнесу их завтра молодому Фрэнки. Он починит их за час. Верх еще крепкий, но только гляньте на подошвы — они стерты до дыр, да и от каблуков почти ничего не осталось. В любом случае, — она выпрямилась, — ей сейчас станет получше. Я присмотрю за ней. Большое спасибо за помощь. А теперь идите на свое представление.
На это Прыщавый сказал:
— Я уже не хочу туда, Белла, и никто не знает… — Он повернулся и, глядя на Джо, спросил: — А ты? Я имею в виду, что может возникнуть необходимость отправить кого-нибудь за доктором или за чем-нибудь нужным.
— Да, ты прав, — отозвался Джо. — Да ты прав, Прыщавый.
Фигура на постели беспокойно пошевелилась, и Белла начала выталкивать парней, приговаривая:
— Вам понятно? Она уже все прекрасно слышит. Она не хочет видеть никаких мужчин, совсем никаких. О, как бы мне хотелось узнать причину всего этого! Ну все, уходите отсюда.
— Мы подумаем над этим, — сказал Джо. — Но прежде чем мы уйдем, я лучше посильнее разожгу огонь. — Он взял лежавшие возле камина старые щипцы и один за другим переложил округлые куски угля из коробки в затухающий огонь, заполняя всю решетку. Затем он наполнил коробку углем из мешка и отряхнул руки одна о другую, заключив: — Вот так, Белла.
Когда оба мужчины поднялись по лестнице, Белла, опустившись на колени возле матраса, сунула руку под одеяло и нашла руку Рини. Нежно поглаживая ее, она спросила:
— Как ты теперь себя чувствуешь, девочка?
Девушка отвернулась от нее, а когда через мгновение Белла осторожно повернула ее лицом к себе, то увидела, что Рини молча плачет — по ее лицу текли слезы. Она пробормотала:
— О, моя девочка! Не надо! — Белла порылась в своем кармане, проверяя нет ли там платка, и. не найдя его, вы-терла слезы Рини уголком своего фартука, а потом ласково сказала: — Ничего не бойся, моя милая. Здесь никто тебя не обидит. Те два парня, которые только что ушли, не допустят этого. И не надо никуда ходить, разве только во двор, это меня вполне устраивает. Я не собираюсь на тебя давить, девочка. Ну же! Не надо так расстраиваться.
Рини хватала воздух ртом, широко его открывая, а потом, заикаясь, выдавила из себя одно слово:
— Простите.
— О, девочка, тебе не за что извиняться. У тебя было что-то вроде… — Она замолчала. Как ей назвать это? Не ночной кошмар… да и на припадок это не очень похоже. — Что-то вроде небольшого приступа.
Рини ухватилась за ее пухленькую руку, а Белла положила свою ладонь сверху и, похлопывая, приговаривала:
— Когда я еще была девушкой, у меня часто случались приступы. Я никогда не рассказывала тебе, как я сюда попала? Знаешь, в этой жизни у каждого своя беда. Очень мало людей обходятся без горестей, а со мной беда случилась очень рано. Бог мой, уж это точно! — Она замолчала, говоря себе, что продолжать не стоит.
Затем она вспомнила поговорку старого Хэма: «Если вы хотите, чтобы люди прекратили рассказывать вам о своих бедах, расскажите им о своих. Это быстро заставит их замолчать». Что ж, ее беды не заставят молчать это несчастное существо больше, чем уже есть, но они, тем не менее, могут отвлечь ее от грустных мыслей. Поэтому она заговорила:
— Я пришла сюда из Ливерпуля, знаешь ли. Мне было тринадцать, и мне не удалось уйти оттуда раньше, а жизнь у меня была адская. И мне вовсе необязательно было попадать в эту часть Лондона, чтобы узнать мужчин. О нет. Я хорошо узнала их еще у себя дома, если можно его таковым считать. Она, моя мать, света божьего не видела. А мой отец, к несчастью, пропивал заработанное в барах. У нас было три комнаты, настолько маленькие и тесные, что туда и кошка не протиснулась бы. И сколько я себя помню, мне приходилось спать на одной кровати с братьями. В каком месте кровати лежать, для меня не имело значения. Я предпочитала спать под ней Бог знает сколько времени, чтобы не попадаться братьям на глаза. Они все были старше меня. И постепенно они исчезли, один за другим. Остались только я и родители. Я старалась посещать школу как можно чаще. Я ходила туда достаточно долго, чтобы научиться читать. Это было в те дни, когда она не посылала меня в ломбард и не заставляла прибирать в доме, который был похож на свинарник. Она была моей матерью, но она также была грязной стервой. Грязной ленивой стервой.
