Не раз наблюдая натиск и напор «Черного Пса Уорика», как остроумно окрестил его Гавестон, Изабелла не могла не поверить его словам.
— Если бы Парламент вместо того, чтобы лезть в мои личные дела и тратить на это уйму времени, поддерживал меня в создании богатого рынка для нашего сукна во Фландрии! — вздохнул Эдуард. — Тогда бы не было необходимости в попытках добывать деньги всякими сомнительными способами и больше людей смогли бы посылать своих сыновей в школы или отдавать их учиться на священников, чему бы я был чрезвычайно рад.
— А почему именно сукно? — спросила Изабелла, которая чаще сталкивалась с шелковой парчой и мехами.
— Потому что в нашей стране полно овец. Наши крестьяне стригут их, а купцы продают шерсть за границу. Фламандцы ткут из нее сукно и продают его за бешеные деньги по всей Европе. А близорукие лондонцы налетают на меня каждый раз, когда я приглашаю сюда несколько иностранцев с тем, чтобы они научили нас изготовлять сукно и тем самым обогащать страну. Жители Восточной Англии уже начали проявлять некоторый здравый смысл. Они знают, что наша шерсть — лучшая в мире, и стали устанавливать собственные ткацкие станки. Но даже когда я поднял этот вопрос и попытался втолковать этим простофилям в Парламенте, лишь у Эймера де Валенса хватило ума понять или честности признать, что именно поэтому Норфолк и Суффолк становятся самыми богатыми графствами в Англии.
С восхищением наблюдая, с каким воодушевлением он рассказывает о своем заветном проекте, Изабелла вспомнила, как однажды его мачеха заметила, что из него бы вышел прекрасный хозяин поместья.
— Теперь я понимаю, что имела в виду Маргарита, говоря, что богатство этой страны покоится на спинах овец, — сказала она с улыбкой.
У нее было желание уговорить Эдуарда освободить из Тауэра Роберта ле Мессаджера, но затем она решила, что сейчас у него и без того слишком много проблем и сегодня неподходящий момент. Инстинкт молодой соблазнительной женщины подсказывал ей, что наиболее благожелательно ее просьбы будут восприниматься в постели. Она решила подойти к вопросу об освобождении своего поклонника и обожателя обиняком и поэтому спросила у мужа, не будет ли он возражать, если она поедет на верховую прогулку вместе с ним, а когда он, искренне обрадовался такой просьбе, решила пойти чуть дальше и как бы между прочим заметила, что ей очень не хватает ее шталмейстера.
Она понимала, что не слишком наблюдательный Эдуард не поймет, что она скучала по Роберту меньше всего именно в этой роли, однако он никак не отреагировал на ее замечание, и ее жалоба, как обычно, кончилась тем, что он пригласил в свою компанию также и умненького сына старика Деспенсера. Не чувствуя ни малейшей радости от его общества и скучая по комплиментам Роберта, она почувствовала себя не менее расстроенной, чем Эдуард, и даже поймала себя на мысли, что без Пьера Гавестона жизнь при дворе, несомненно, стала намного скучнее.
Шли недели, и даже наиболее скептически настроенные бароны вынуждены были признать, что Гавестон прекрасно управляет Ирландией; в связи с этим мрачные настроения во дворце стало понемногу рассеиваться.
Когда из Рима от Папы пришел положительный ответ, Эдуард просто пел от радости, на него напал столь непривычный для него приступ энергии. Он сократил личные расходы и стал с энтузиазмом посещать заседания Парламента, надеясь, что сможет при случае переманить его на свою сторону. Возмущенные его пренебрежением к делам королевства, с чем, как они полагали, будет покончено после отъезда его фаворита, бароны и прелаты часами сидели в одной из Зал Вестминстерского дворца, торжественно готовя документы, с помощью которых намеревались контролировать частную жизнь своего монарха и заставить его заниматься делами государства с тем же рвением, которое проявлял его отец.
Они готовили указы о том, что он не может отправляться на войну или покидать страну без согласия Парламента, что он должен сократить свои непомерные расходы, а также прекратить делать подношения своим фаворитам из приданого своей супруги или государственной казны, о том, чтобы провести ревизию всех налогов и о том, чтобы от двора были удалены все сторонники гасконца.
Как бы ни было неприятно Эдуарду подписывать иные из этих документов, он пошел на это, только бы Гавестону разрешили вернуться. Как полагала его отчаявшаяся супруга, он подписал бы даже смертный приговор себе, если бы была какая-либо польза Гавестону.
Из-за его уступчивости, общественное мнение стало меняться в его пользу. Эймер де Валенс и несколько более умеренных пэров были готовы поставить благополучие страны выше собственных предрассудков. Молодой Глостер, находившийся в прекрасных отношениях с обеими сторонами, действовал в качестве посредника, так что в конце концов даже Ланкастер и Уорик были вынуждены дать, хотя и с большим нежеланием, свое согласие.
И Пьер Гавестон вернулся домой, покрытый славой, хотя ничуть не более популярный или желанный в этой стране. У него хватило благоразумия не привлекать к себе особого внимания и тихо высадиться в Уэльсе. В Честере он был счастлив встретиться с Эдуардом, выехавшим ему навстречу. Но этот человек уже стал чувствовать некоторую ответственность после того, как ему удалось несколько погасить враждебность недоброжелателей и даже заставить кое-кого из них побаиваться его. Как только они с Маргарет прибыли в Лондон, он узнал, что ему вернули титул герцога Корнуэльского, и он выиграл в глазах народа, вернув все те владения, которые ему в свое время в знак благодарности пожаловал Эдуард.
— Недолго же я пробыл владельцем твоего острова Мэн и Уайт, — весело заметил он Эдуарду.
— И пусть они тебе больше никогда в жизни не понадобятся, — с горячностью произнес его друг-король. — А сейчас, пока никто не пристает ко мне с проклятыми указами и законами, мы можем охотиться всю осень до самого Нового года, а на Рождество устроить великолепный праздник.
В декабре начались ужасные холода, таких морозов не могли припомнить даже старики. Темза от Грейвсенда до Лондона покрылась таким толстым льдом, что горожане, выглядывая из окон своих домов, приходили в полное Изумление, видя на поверхности реки горящие костры. Эдуард повез Изабеллу и ее фрейлин, закутанных в меха по самые глаза, посмотреть, как люди танцуют у горящих костров, а молодые парни-ремесленники играют в футбол среди вмерзших в лед кораблей.
Внешне на поверхности жизнь казалась вполне благополучной и спокойной, даже веселой, однако за весельем и гуляньями таились тревога и страх. Ни по реке, ни по дорогам в город было невозможно доставить продовольствие, голодные крысы уничтожали запасы пищи в складах и амбарах, запасы дров кончались, и их невозможно было пополнить, старые люди умирали, а цены росли. Прежде чем королевский двор отправился, как заметил Гилберт Глостер, «отмечать настоящее деревенское Рождество», в Лэнгли, графство Херфорд, этот славный юноша уговорил Эдуарда отменить введенный Парламентом налог на то, чтобы весной организовать поход против мародерствующих шотландцев, шаг этот был поддержан в то время голодающими южанами, однако гораздо менее популярным он оказался среди жителей северной части страны, чьи дома вдоль границы с Шотландией постоянно подвергались набегам и разграблению.
