Читаем без скачивания Китайский цветок - Эмма По

Слуцкий не испытывал тогда никаких чувств к малютке, которая забрала жизнь его дочери, и сразу решил, что не будет заявлять о своих правах на ребёнка. Ей будет лучше в семье отца…

О Господи! Ну зачем снова об этом? Зачем вытаскивать наружу такие далёкие и, казалось, прочно забытые painful experiences[1]!

Ну вот, совсем отвык от русского языка. Ничего. Теперь и наслушается, и наговорится. С головой окунется в русскую атмосферу. Полное, так сказать, погружение. Какое тебе погружение, старый дурень, когда скоро уж за гранитную плиту погружаться, пытался рассмешить себя Слуцкий, но от резкой боли в груди чуть не вскрикнул. Осторожно, чтобы не спровоцировать новую болевую атаку, достал из кармана пиджака пластиковую трубочку с лекарством и выдавил в рот одну пилюлю. Сердце стало беспокоить в последнее время.

Вот побудет в Москве немного — и назад. Домой. Там спокойно, удобно, привычно. Там работа, любимая лаборатория. Что ему ещё нужно? Как поселился в университетском кампусе тридцать лет тому назад, так и живёт там до сих пор. Дом на берегу океана купил, поддавшись американскому менталитету, но сам необходимости в новом жилье не ощущал. Хотя дом очень хорош! Просторный, светлый, с собственным пляжем.

Теперь вот внучка пусть приезжает и хозяйничает. Наверное, у неё семья — муж, детишки. Да, да! Скорее всего он прадед! Да и Щербаков этот, Василий Юрьевич… Как ни настраивал себя против него Иван Антонович, всё же отдавал ему должное в том, что ведёт себя этот человек достойно. Дочь свою внебрачную не только признал, но и в семью взял, а это непростое дело — сознаться перед женой в адюльтере. Вину свою как перед Анютой, так и перед самим Слуцким, видимо, чувствует. Недаром ни разу о денежной помощи не попросил. Даже наоборот — отказывался, когда Иван Антонович предлагал. Может, на старости лет, мечтал Слуцкий, появятся в его жизни люди, нуждающиеся в его заботе и поддержке.

Теперь ему хотелось скорее попасть в Москву, в дом на Краснопролетарской, в котором тридцать лет назад он побывал при таких странных обстоятельствах. Где, взгромоздившись на подоконник на лестничной клетке, говорил с неким Щербаковым Василием Юрьевичем о чести, любви и ответственности.

2

В гостинице Иван Антонович принял душ, накинул белоснежный махровый халат и блаженно растянулся на широкой, застеленной мягким покрывалом кровати. Пару-тройку часов можно поспать — тяжёлый перелет через океан все-таки утомил. Перед семьёй Щербаковых — именно так было подписано письмо, где ему назначалась сегодняшняя встреча, — хотелось появиться бодрым, отдохнувшим и свежим. Образ Деда Мороза, в котором ему придётся теперь выступать, очень радовал и тешил, но требовал соответствующего обличья. Измождённый Санта — такая же нелепица, как брызжущий гемоглобином Пьеро.

На вешалке в шкафу висел добротный, только что отутюженный тёмно-синий костюм, белая рубашка с хрустящими от крахмала воротником и манжетами, скреплёнными золотыми запонками, и синий в бордовую полоску галстук. Пристрастия Слуцкого в одежде были очень консервативны, но выбранным туалетом он остался доволен. За пару недель до отъезда прошёлся по магазинам, купил этот костюм, но что привело его в полный, почти детский восторг — чёрные кожаные штиблеты с блестящими резиновыми галошами на рифлёной подошве. Ностальгического алого подбоя из байки они не имели, но так грели душу, что он тогда даже не стал убирать их в гардеробную, а оставил на журнальном столике. Для любования…

Ровно в шесть часов вечера высокий пожилой господин в длинном тёмно-сером пальто появился под элегантным козырьком «Палас-Отеля». Шерстяной коричневый шарф, немодно уложенный на шее в жёсткий нахлёст, добротные замшевые перчатки и резиновые галоши, надетые на дорогие ботинки, придавали его облику что-то притягательное и непонятное. В том смысле, что непонятно, из каких таких запасников времени и пространства этот господин прибыл в Москву.

Тридцать лет Слуцкий не был в городе, где произошли почти все главные события его сознательной жизни, и сейчас разглядывал кусочек этого города с таким живейшим интересом, что глаза излучали горячую молодую энергию.

Первая Тверская-Ямская, которую Иван Антонович по-старому называл улицей Горького, уютно освещалась жёлтым, как на детской картинке, светом. Редкие снежинки ласково опускались на капот и крыши машин, намертво застрявших в безнадёжной пробке что в одну, что в другую сторону. На сердце вдруг стало легко и радостно. Москва словно узнала его после долгой разлуки и радовалась возвращению.

Слуцкий улыбнулся. Встреча с прошлым волновала, но не казалась уже такой тревожной. Волновало и предстоящее свидание с Щербаковыми. Он привёз им подарки из Америки, но в последний момент оставил их в номере отеля — вот познакомится сегодня со всей семьей, а одаривать завтра будет.

Вереница машин в направлении Триумфальной площади вдруг неожиданно и резво тронулась с места. Слуцкий остановил такси и отправился на Краснопролетарскую. Несмотря на густой снег, который уже валил с неба крупными хлопьями, он отпустил машину в самом начале улицы и пошёл пешком. Гигантские снежинки падали на асфальт и тут же таяли, попадая в какую-то химическую гадость.

Нет плохой погоды, есть плохая одежда, весело подумал Слуцкий и не без удовольствия наступил галошей в грязную ледяную жижу. Поднял голову вверх, втянул в себя морозный воздух, и снежинки защекотали в носу. Он засмеялся и почувствовал себя на тридцать лет моложе. Здорово, что он снова на московской улице, дышит московским воздухом, и ждёт его московская внучка! На душе стало хорошо и празднично. Но как изменилась улица! Её совсем не узнать. Он дошел наконец до нужного дома и в нерешительности остановился. Забыл, в каком подъезде… во втором… нет, в третьем, наверное… Табличку над входом в подъезд так замело, что разобрать на ней что-то оказалось невозможно, как он ни вглядывался. Грузная пожилая женщина, проходя мимо, замедлила шаг и с любопытством оглядела его с головы до пят.

— Ищете чего?

— Да. Не могу, знаете ли, вспомнить, в каком подъезде квартира пятьдесят шесть будет. В этом, — он указал рукой на ближайшую дверь, — или в том? — И Слуцкий слегка повёл головой.

— Это у которой дочка, что ль, померла?

— Померла? Когда? — ослабшим вмиг голосом спросил Иван Антонович.

— Да разбилась вроде… С лестницы, что ль, упала… А когда? Либо в том месяце, либо в позатом. Не скажу точно. Щербаковой дочка была. Катерины Ивановны, — оживилась тетка. — Вот в этом подъезде, — неожиданно громко выкрикнула она, ткнула авоськой в сторону двери, около которой стоял Слуцкий, и заковыляла дальше.

Иван Антонович сидел за большим овальным столом, слушал рассказ Катерины о Даше, вглядывался в фотографий, с которых на него смотрела сначала малышка, потом девочка, потом взрослая девушка, и пытался понять, почему эта приветливая симпатичная женщина, сидящая напротив него, врёт. Либо она врёт, либо бабка на улице просто городская сумасшедшая, что, конечно же, не исключено. Но откуда тогда такое количество деталей?… Упала с лестницы… в позатом месяце…

— Катерина, а своих детей с Василием Юрьевичем бог не дал?

— Мы Дашеньку любили как свою. «Любили» — это я про Васю. Я-то её и сейчас обожаю, хоть она и не захотела жить со мной одним домом. Она тоже очень любит меня! — поспешила заверить Катерина. — Но мне психолог объясняла, да это, в общем, и без психолога понятно, что есть люди, которые только и ждут, чтобы их пожалели, а есть такие, которых даже сочувствие оскорбляет. Вот Дашенька из таких! А теперь представьте, что у инвалидов все эти чувства до болезненности обострены. Чужая помощь для них — острый нож, потому что это есть подтверждение их физической ущербности.

Катерина как-то туманно ответила на вопрос. Больше того, Слуцкому даже показалось, что она смущена. Впрочем, он совсем её не знает, и то, что принимает за смущение, может просто оказаться её манерой общения. К тому же многим людям, ведущим замкнутый образ жизни, вообще свойственна некоторая робость. А Катерина, судя по всему, домоседка. Курит вот много! Пепельницу опорожняла два раза. Но кто знает, может, она табакоманка, придумал он новое словечко.

— Вы всегда так много курите?

— Нет, что вы! Я курю, только когда волнуюсь, — честно призналась Катерина.

Волнуется, значит, отметил про себя Слуцкий и снова налил себе коньяку. Он тоже почти не пьёт, а за два часа влил в себя граммов двести пятьдесят. Тоже ведь волнуется. Вдруг ему пришла в голову интересная мысль. А не попросить ли Катерину показать не эти заранее заготовленные фотографии, а весь семейный фотоархив.

— Конечно, если вам будет интересно, — легко согласилась она и достала из книжного шкафа красный бархатный альбом.