Читаем без скачивания Виновник торжества - Фридрих Незнанский

Днем его мозг неожиданно зафиксировал слово «сегодня». Ему показалось, что его произнес кто-то рядом, даже хотелось оглянуться. Но тут же понял, что слово нахально проникло в его мозг, чтобы остаться и не оставлять его в покое, как это уже было с ним однажды. Тогда оно пришло крадучись, осторожно, ему даже удавалось некоторое время с ним бороться, отгоняя и делая вид, что оно забылось. Но потом слово осмелело и, когда он с ним свыкся, раскомандовалось.

А он уже и не сопротивлялся, когда слово разрослось в ликующее ожидание. «Сегодня!» — повторял он про себя, выступая из темноты вслед за девушкой со скрипкой в руках. И желание, разрывающее его нутро, наконец принесло ему долгожданное наслаждение. Его тело билось в конвульсиях, судорога сводила руки, и они сомкнулись на нежной шее девушки. Какая у нее прекрасная безззащитная шейка… И как прекрасны ее глаза, если смотреть в них близко-близко и знать, что он последний, кого она видела. Она не могла его не любить в это восхитительное мгновение, ведь он так ее любит, и он последний у нее…

Он сидел в темноте у окна. Мерцающие звезды притягивали его взор. Звуки скрипичного концерта Баха навеивали легкую грусть. Сегодня старый Новый год. Сочетание слов лишено логики, но звучит так забавно. Неожиданно в мозгу запульсировало: «Сегодня».

Он включил свет и посмотрел на часы. Пора. Находясь под впечатлением чарующей музыки, он решил не противиться внезапно возникшей фантазии и вышел на улицу.

Дверь консерватории распахнулась, и стайка девушек высыпала на улицу. Они остановились, оживленно переговариваясь, кто-то весело напомнил:

— Девочки, еще салаты готовить, мальчики обещали шампанское принести. Пошли уже…

— Как я люблю январь — одни праздники! — подхватил еще один голос. — Два раза Новый год встречать — круто!

— Почему два? А третий? Мы еще и китайский Новый год отпразднуем. Пригласим китайцев с рынка, они нам риса наварят… — расхохоталась какая-то развеселая девушка.

— Зачем с рынка? Своих консерваторских пригласим. Их человек пять наберется. Я с одной знакома, Сяо Дин зовут… Клевая девчонка, меня китайскими семечками угощала. Ей мама прислала. Ну и семечки, скажу я вам! Едва зубы не сломала, такие твердые.

А она их обожает, говорит — тоскует без них!

— Вот-вот, пускай со своими семечками приходит, а остальные с рисом, — опять покатилась от смеха хохотушка. — У них еще есть такие мясные колбаски, откусишь — тоже с трудом, твердые такие, да к тому же совсем сладкие. Гадость такая! Меня Лю Ган с третьего курса угощал. И мясо сушеное тоже давал, твердое — ужас. Жевать соскучишься…

— У китайцев зубы, наверное, потому и плохие, что все с трудом откусывается…

— А как же рис? Они ведь рис в основном едят.

— А у тех, кто ест рис, зубы хорошие. У Вана зубы классные. А Лю Гану я бы все вырвала, а вместо них челюсть бы засандалила. В магазине приколов продается, я видела. Зубки белые-белые, красивые-красивые, большие-большие, прямо сахарные, и размерчик как у сахара-рафинада. — Последовал очередной взрыв хохота.

— Ну ладно, пятерых консерваторских пригласим, остальных с рынка доберем! — Девочки дружно рассмеялись шутке подруги. От них отделилась хрупкая фигурка в длинном пальто и направилась прочь.

— Инга! — крикнул вслед веселый девичий голос. — А ты разве не в общагу?

— Нет, я к друзьям, попрощаться. Послезавтра ведь уезжаю в Ригу, — прозвучал в ответ приятный голос с милым акцентом. — Но я ненадолго, не больше чем на час…

— Ну, тогда до встречи! Смотри, осторожно, одна во дворы не заходи, помни, что где-то бродит маньяк! — крикнул тот же голос и девушки помахали вслед удаляющейся фигурке. Она уже переходила улицу. Видно, тоненькое пальто не очень спасало ее от холода, потому что девушка шла, глубоко засунув руки в карманы, зажав футляр со скрипкой под мышкой. Она не оглядывалась по сторонам, погруженная в свои мысли. Было еще не поздно, репетиция не затянулась, наверное, дирижер тоже спешил домой. Друзья жили недалеко, минут двадцать пешком. На транспорт тратиться не хотелось, и Инга утешала себя тем, что после целого дня, проведенного в консерватории, прогуляться по морозцу очень даже полезно.

В ушах все еще звучала музыка только что сыгранного вальса Штрауса. Настроение было замечательное. Инга считала себя абсолютно счастливой. И в этом состоянии она пребывала уже пять месяцев. С тех пор как выиграла конкурс скрипачей в музучилище в родной Риге. Заняв первое место, осуществила свою мечту — ее приняли в Петербургскую консерваторию. Конечно, ужасно не хватает Язепа, но придется потерпеть. Она так долго стремилась к исполнению своей мечты. Да и ему совсем недавно наконец улыбнулась удача — его приняли в штат солидного журнала и теперь не нужно бегать по редакциям, предлагая свои статьи. Он звонит ей два раза в неделю и рассказывает, как растет маленькая Эрика. Какое счастье, что жива еще ее бабушка, и с ее помощью Язеп вполне справляется с воспитанием малышки. Инга все свободное после занятий время играет, а когда совсем уж соскучится по домашним обедам, ходит в гости к друзьям Петровским, в единственную знакомую семью в Питере. Позапрошлым летом они познакомились на Рижском взморье. Эрика тогда была совсем крошкой, и когда они ходили на пляж, Язеп гордо катил перед собой коляску, а все вокруг улыбались. Очень забавное зрелище представлялось окружающим. Язеп — худощавый, невысокий, в длинном халате и любопытная мордашка Эрики, выглядывающая из коляски. С Петровскими они несколько раз сталкивались на пляже. Но познакомились на четвертый день отдыха, в лесу. Язеп с Ингой гуляли по широкой протоптанной тропинке, Эрика сидела в рюкзаке-кенгуру за спиной у Язепа и разглядывала окрестности. Из-под белого кружевного чепчика выбивались льняные кудряшки, голубые глазки таращились с любопытством, она была похожа на ангелочка. Навстречу не спеша шагала высокая рослая пара. Мужчина нес объемистую хозяйственную сумку, откуда выглядывала головка годовалой девочки в косыночке в горошек. Вторая девочка лет четырех носилась вокруг с радостными воплями:

— И здесь грибок, и здесь!

Лето было дождливое и очень урожайное на грибы. Язеп с Ингой каждый день ходили за добычей, Инга жарила грибы или варила из них суп, и это здорово поддерживало их бюджет. И теперь она ревнивым взглядом следила за девочкой и ее мамой, которая собирала грибы в большой полиэтиленовый пакет.

— Смотри, два амбала таких крох пасут, — как обычно насмешливо заметил Язеп.

Когда они поравнялись, мужчина взглянул на Эрику, перевел взгляд на свою девчушку в сумке и, улыбнувшись, произнес:

— Все свое ношу с собой!

— Своя ноша не тянет! — парировал Язеп.

Инга указала взглядом на пакет:

— На обед собираете?

— На ужин. На обед у нас сегодня капуста.

— А мы на обед. В связи с финансовым кризисом перешли на подножный корм.

— Нам это знакомо, сами экономим как можем. — И решив, что экономические лишения обеих семей вполне могут служить основанием для их знакомства, представился:

— Бюджетный работник, кандидат наук Николай Петровский.

— Вольный художник, без всякого бюджета, Язеп Куоколис, — ответил Язеп и протянул руку.

У них нашлось столько общих тем, что весь отпуск они провели одной веселой и дружной компанией, расставаясь только тогда, когда пора было укладывать детей. Как-то Язеп и Инга затащили Петровских на дачу к знакомым художникам. Народу собралось довольно много — художники, искусствоведы, музыканты. Все они съезжались на лето из Риги в приморский городок Саулкрасты много лет подряд и по вечерам собирались в своеобразный интеллектуальный клуб у тех, кто владел собственной дачей и не боялся большого нашествия гостей. В этот раз пили чай и грызли сухое печенье с тмином на просторной террасе у известного латышского художника Альгирдаса Даудзвардиса. Пожилой хозяин дома, лысоватый, приземистый и довольно суровый человек сидел во главе большого стола и до поры до времени в разговор не вмешивался. Общая беседа о современной латышской живописи велась на русском языке из уважения к единственным русским гостям — Петровским. Потом как-то незаметно перешли на тему взаимоотношений русского и латышского народов. Все проходило тихо и мирно, пока Альгирдас не вмешался в разговор:

— О культуре народов можно говорить сколько угодно. Но не в обиду нашим гостям хочу рассказать о моих первых впечатлениях о Москве. Я тогда был совсем юным студентом. Конец сороковых годов, Латвия — бывшее буржуазное государство, сумевшее сохранить свою культуру и приличный внешний облик, хотя Советская Россия оккупировала наши земли еще в 1940 году. Я подчеркиваю, именно оккупировала. Вам, конечно, хочется оспорить мои слова — обратился он к Николаю и Галине Петровским, заметив недоумение на их лицах. И продолжил: — Чтобы не быть голословным, открою справочник «Народы мира» и зачитаю цитату: «… в ходе социалистического строительства латыши консолидировались в социалистическую нацию». Напомню, «консолидация» — латинское слово, переводится как «упрочение», «укрепление». Возникает вопрос: неужели латыши сами вдруг консолидировались в социалистическую нацию? Всем известно, этот процесс происходил насильственным образом. Но он не изменил ни наше национальное самосознание, ни культуру. В данном случае я имею в виду культуру быта. Наши мужчины, даже самые бедные, ходили в костюмах. И на улицах Риги я ни разу, заметьте, ни разу не видел пьяного или шатающегося человека. Тем более, валяющегося в подворотне или в трамвае. В Москве же меня поразило, что мужчины ходили в ватниках. Это что — в ознаменование торжества социализма русские изобрели новый безобразный вид одежды? И от какой такой счастливой жизни пьянство лишает ваших мужчин нормального человеческого облика? Мне это непонятно! Меня это бесит! — Альгирдас в гневе стукнул кулаком по столу.