Но Кэтрин, англичанка, жена Шарля, представляла собой самую серьезную угрозу для хрупкого мира в Савиньи. Соотечественники Кэтрин все еще воевали с Гитлером, и каждым словом и каждым жестом она выказывала презрение так молниеносно сдавшимся французам.
Гийом испытал приступы ненависти к молодой женщине, которая, с его точки зрения, легко могла поставить под угрозу сложившиеся отношения с оккупационными властями. Но, невзирая на это, втайне он относился к ней с ворчливым уважением. Кэтрин сильна духом, чего не скажешь о Шарле. Он признал это в ней сразу же, когда Шарль привез ее в Савиньи и представил своей невестой. Гийома даже порадовало такое обстоятельство. Может быть, они и не во всем будут сходиться, но если эту твердость, эту крепость духа унаследуют и их дети, тогда возродятся надежды на продолжение сильной линии в роду Савиньи. И, похоже, предвидение Гийома оправдывалось. В их сынишке Гийом примечал многие черты характера матери, хотя физически он был вылитый отец. Даже теперь, всего четырех лет от роду, Ги уже казался более смелым, чем в свое время Шарль, проявляя завидную уверенность в себе, которой всегда недоставало его отцу. Гийом понимал, что благодарить за это надо Кэтрин.
Но это не означало, что он собирался потворствовать невестке. Она должна знать, какую опасность навлекает на всех, если будет выступать против Райнгарда. Гийом заметил, как она всячески старается избегать немца и как презрительно относится к подаркам– продуктам, сигаретам и драгоценным талонам на бензин, – которые он приносит им. Пока что фон Райнгард хорошо к ним расположен, понимая выгоду управления сравнительно спокойным регионом, но, если его что-то расстроит, его отношение легко может перемениться, а месть будет ужасна… Кэтрин должна осознать это.
Конечно, думал он, Кэтрин оптимистка. Иначе разве ее покорило бы так легко поверхностное очарование Шарля. А теперь оптимизм не позволял ей понять, что поражение – это надолго.
Гийом не проявлял такого оптимизма. Он боялся, что старый порядок рухнул навсегда и немецкий режим установился на длительное время. А коль так, то его обязанностью является обеспечение в новом порядке места для своей семьи и всех тех, кто от нее зависит. Уже более пяти столетий де Савиньи исполняли свой долг по отношению к поместью и всем людям, которые жили и работали на них, заботясь обо всем этом чуть ли не по дремучей феодальной традиции. Они пережили революцию, переживут и немецкую оккупацию. Они должны выжить, и Гийом сделает для этого все необходимое. Он не позволит Кэтрин с ее упрямством и гордыней поставить его намерение под угрозу.
Гийом посмотрел на сына со смесью презрения и жалости. Если Шарль не смог объяснить жене ее обязанности, не смог ей внушить повиновение, тогда Гийому придется сделать это самому.
– Ладно, Шарль, – произнес он устало. – Я поговорю с Катрин сам.
На озабоченном лице Шарля мелькнуло странное выражение, то ли облегчения, то ли досады.
– Не поможет. Она не послушает тебя. Гийом плотно сжал губы.
– Как бы не так, Шарль. Послушает, – уверенно произнес он.
Длинный обеденный стол был накрыт на шесть персон, но пока что в столовой никого не было. Перед обедом, как повелось, семья де Савиньи собиралась в салоне на коктейль. Блюда, которые подавались теперь, не шли ни в какое сравнение с тем, что готовилось в былые дни, до введения карточек. Но старые традиции все же сохранялись.
Как всегда, первыми пришли Гийом и Луиза, потом появился Кристиан, а за ним довольно мрачный Шарль. Согласно обычаю, все были в вечерних туалетах. Подошел генерал фон Райнгард в форме офицера третьего рейха. Не было лишь Кэтрин. Гийом разливал вино собственного производства и раздавал бокалы присутствующим. Шарль поглядывал на дверь, надеясь и не надеясь, что жена все-таки еще может прийти.
Шарль знал, что отец поднимался, чтобы переговорить с ней, но он плохо представлял себе, что тот мог сказать такого, что бы заставило ее изменить решение. Кэтрин – невозможный человек, ее трудно в чем-то переубедить. Он не понимал, что произошло с очаровательной девушкой, которую он встретил и на которой женился, с такой наивной и послушной, что у него не возникало никаких сомнений в том, что он вылепит из нее покорную жену. С девушкой, которая восторгалась им, считая чуть ли не героем, вливала в него силу; наивной и зрелой одновременно. В ней было все, к чему он стремился сам, но никак не мог обрести под суровым взором отца.
Теперь она не вызывала у него таких чувств. За шесть лет супружеской жизни он каким-то образом растерял их. Былого обожания уже не было в ее взгляде, а иногда он чувствовал, что стал чуть ли не противен ей; теперь она ставила под сомнение любое его слово и даже открыто спорила с ним на каждом шагу. И теперь уже она вселяла в него такое же чувство неполноценности, как и отец, а может быть, даже более сильное. Потому что перед своим отцом он трепетал всегда, а ведь Кэтрин еще, совсем недавно, выглядела ребенком, которого он хотел пестовать и охранять. Его все это глубоко уязвляло, вызывало замешательство и даже отравляло вкус замечательных вин отца. Теперь он иногда с удовольствием вспоминал Регину, свою любовницу, женщину, на которой ему хотелось жениться, не будь она на шесть лет старше и не состоит уже в законном браке. Регина не вела бы себя так возмутительно, не делала бы из него круглого идиота. Она бы всегда находилась рядом, укрепляя его уверенность в себе, подбадривая, говоря, что он поступает правильно, что другого он сделать не может и что, в любом случае, все не важно, за исключением того, что она любит его и что они вместе. Мысленным взором он видел ее густые светлые волосы, которые каскадом ниспадали на плечи, когда она вынимала заколки из прически, пышные груди, в которых он мог зарыться лицом, будто снова стал грудным ребенком и без нее не мог существовать. Это было всегда так – с первого момента их встречи, – ему хотелось утонуть в ее дебелой желанной плоти и позволить ей изгнать всех демонов, которые преследовали его. Регина стала для него не только любовницей: она была для него и отцом, и матерью и ребенком. Он боготворил ее. Она научила его любовным ласкам и играм, отличающимся от заурядного совокупления. Она хвалила его усилия и успехи. Она успокаивала его, подбадривала, когда дела складывались плохо. Иногда заставляла даже смеяться. Единственное, в чем она отказала ему наотрез – бросить своего мужа.
– Я не могу сделать этого, милый, не проси меня, – говорила она, нежно гладя его руку.
– Почему же нет? Почему нет, Регина? Или ты не любишь меня? – Он произнес это с вызовом, но он просто хотел, чтобы она еще раз подтвердила это.
