Лавиния наблюдала, как он разводит огонь, стараясь оберегать ногу. Похоже, рана его по-прежнему беспокоит, даже в хорошую погоду. Она уже открыла рот, чтобы осведомиться, как он себя чувствует, но тут же опомнилась. Он не поблагодарит ее за участие, особенно сейчас, в таком настроении.
Положив руки на стол, она с горечью заметила:
— Ты позволил своей нелюбви к гипнотизерам повлиять на мнение о Говарде. Как все-таки вы узко мыслите, сэр!
Тобиас не поднял головы.
— Хадсон не сказал нам всей правды.
Лавиния красноречиво закатила глаза в молчаливой молитве. Но помощи с небес не дождалась.
— Да, да! — бросила она, не скрывая нетерпения. — Я уже слышала, что, по твоему профессиональному мнению, клиент всегда лжет, но не понимаю, зачем применять эту смехотворную и ничем не подтвержденную теорию к Говарду! Несчастный, измученный человек, единственное желание которого — найти убийцу жены.
— А вот я как раз так не считаю.
Лавиния потрясенно уставилась на него.
— О чем это ты? Разумеется, он жаждет разыскать и наказать злодея!
— А мне так не кажется. Хадсон, вероятнее всего, желает заполучить пропавший браслет.
Лавинии вначале показалось, что она не так расслышала.
— Прошу прощения?! Ты хочешь сказать, что не веришь, будто Говард пытается разоблачить убийцу Селесты?!
— Нисколько не сомневаюсь, что ему не терпится выведать имя ее любовника, — прокряхтел Тобиас, налегая на доску и поднимаясь. — Ибо Хадсон уверен, что браслет именно у него.
— Тобиас, ты мелешь вздор. Любовник и есть убийца.
— Не обязательно.
Он подошел к окну стал разглядывать крошечный садик.
— По моему профессиональному мнению, вполне возможно, что доктор Говард Хадсон — и есть та личность, которая задушила Селесту.
Лавиния была так поражена уверенностью, звучавшей в его голосе, что не сразу обрела дар речи.
— Вы рехнулись, сэр? — с трудом выговорила она наконец.
— Понятно, что ты считаешь его старым другом семьи. Но отрешись на минуту от своих личных чувств и выслушай другое изложение событий.
— Чье именно?
— Мое, — обронил Тобиас, не оборачиваясь. — Представь себе такое: Хадсон узнает, что его молодая и крайне привлекательная жена изменяет ему с другим мужчиной. Он не может ни есть, ни спать, пока не узнает его имя. Однажды вечером он заявляет, что отправляется на демонстрацию опытов, проводимую другим гипнотизером, но уходит с нее пораньше, чтобы вернуться домой и выследить, куда идет жена. Находит Селесту на складе, одну, предположительно в ожидании любовника, и в ярости уличает ее в адюльтере. Между ними разгорается ужасная ссора, и он, вне себя от гнева, душит ее собственным галстуком.
Лавиния глубоко вздохнула.
— А любовник?
Тобиас пожал плечами:
— Возможно, явился на место в самый разгар взаимных обвинений, понял, что вот-вот будет разоблачен, и бежит, прежде чем Хадсон успевает его увидеть. Или вообще не приходил.
— Но зачем Хадсону убивать Селесту? Ведь он ее любил!
— Мы оба знаем, что любовь может молниеносно превратиться в ненависть, особенно в тигеле, подогретом пламенем бешенства и оскорбленного самолюбия.
Она попыталась было возразить, но, вспомнив некоторые подробности последнего дела, осеклась.
В наступившей тишине громко тикали напольные часы.
— Я понимаю твою тревогу, — кивнула она наконец. — И хотя ни за что не поверю, будто Говард убил Селесту, ясно, что профессиональный сыщик, не знакомый с ним, может рассматривать такую возможность.
— А я вполне проникся твоим желанием доказать, что Хадсон искренен и чистосердечен. И знаю, как много, для тебя значит новая встреча с ним. Ведь что ни говори, а именно его твои родители считали другом. Он делит с тобой воспоминания о счастливых, беспечных временах. Напоминает о тех днях, когда ты была не так одинока.
Лавиния неохотно признала его правоту. Она так обрадовалась Говарду именно потому, что он был единственной связью с прошлым. Его присутствие словно возвращало полузабытое тепло и спокойную надежность того безмятежного существования в кругу семьи, которым она наслаждалась при жизни родителей. Тогда будущее казалось ясным и розовым, а на небе не было ни малейшего облачка.
— Я, разумеется, была рада снова видеть Говарда после стольких лет, — согласилась она. — Но не думаю, что удовольствие от встречи со старым другом настолько меня ослепило, что я за деревьями леса не вижу. Я знаю Говарда куда лучше, чем ты. Он никогда не отличался вспыльчивостью и не был человеком сильных страстей. Наоборот, неизменно старался держать себя в руках. Он по натуре скорее ученый, книжный червь, закопавшийся в своих исследованиях. Никогда не замечала в нем ни малейшей склонности к насилию.
— Ты встречалась с ним исключительно в родительском доме. По моему опыту, люди в подобных обстоятельствах стараются безупречно себя вести, — заметил Тобиас, по-прежнему не сводя глаз с маленького сада. — Откуда тебе знать его тайные мысли? В конце концов, ты ему не жена, да и она вряд ли могла проникнуть в его душу.
— Что же, логично, — немного подумав, кивнула Лавиния.
Он наконец оглянулся, и она увидела насмешливо вскинутые брови.
— Вы поражаете меня, мадам. Не ожидал, что вы так легко согласитесь с моим мнением.
— Я этого вовсе не сказала. Наоборот, считаю его совершенно неверным. Просто теперь поняла, почему ты считаешь именно так, а не иначе. Но довольно ходить вокруг да около! Предпочитаешь не помогать мне в этом расследовании, Тобиас?
— Ад и проклятие! — прошипел он, поворачиваясь так молниеносно, что она отпрянула. — Я откажусь от этого расследования только в одном случае: если ты тоже не захочешь его проводить. Насколько я понимаю, надежды на это нет.
— Никакой.
Он двумя шагами перекрыл разделявшее их пространство и оперся своими ручищами на стопки бумаг, громоздившиеся на столе.
— Лавиния, давай выясним все до конца. Я не собираюсь оставлять тебя одну в таком деле, где речь идет об убийстве.
— Извини, но вряд ли у тебя есть право определять, за какое дело мне можно браться, а за какое нет.
— Черт возьми, если ты воображаешь, что я позволю тебе рисковать головой…
— С меня хватит! — крикнула Лавиния, вскакивая с кресла. — Я не желаю мириться с твоими претензиями и вечным стремлением отдавать приказы! А с того злополучного дела в музее восковых фигур ты стал положительно несносен! Постоянно стараешься взять верх, и должна сказать, что это не самое привлекательное достоинство в мужчине!
— Но я вовсе не стараюсь взять верх, — процедил он сквозь зубы.
— Ну да, сплошное смирение! Позволь тебе сказать, что подобное поведение стало для тебя настолько естественным, что ты даже не замечаешь, как в очередной раз пробуешь меня согнуть!
