ждала. Ифе хлопнула в ладоши, но замерла, поняв, что никто к ней не присоединился.
Их отпустили. Элеонору и Ифе отправили на третий этаж, убирать спальни. Ифе пошла сменить постельное бельё мистера Пембрука – к счастью, сам он был в кабинете этажом ниже и не слышал их, – а Элеонора пошла в старую комнату миссис Пембрук.
Всё здесь осталось так же, как в день смерти хозяйки. У Элеоноры это всегда вызывало шок, ведь её собственную спальню на семейном этаже разобрали очень быстро. Щётки миссис Пембрук всё ещё лежали на туалетном столике. Ночная рубашка была сложена на подушке. У кровати стояла свеча, и казалось, в воздухе всё ещё висел след дыма. В мягком изголовье был вшит карман для коробка со спичками – одной не хватало.
Элеонора как следует позаботилась о том, чтобы замести следы своих тайных походов в комнату миссис Пембрук. Ящики выдвигались точно под прямым углом, а щётки для волос аккуратно раскладывались на туалетном столике. Но ей не разрешали находиться здесь, если она не убиралась. Зато мистеру Пембруку было можно. Ему-то не требовалось быть осторожным.
Девушка тихо подкралась к туалетному столику. В детстве она часто сидела здесь, и миссис Пембрук расчёсывала ей волосы. Зеркало всё ещё было закрыто: чёрную марлю накинули на стекло после похорон миссис Пембрук и с тех пор к ней не прикасались. Элеонора не могла смотреть на кровать. Три года назад она увидела под белыми простынями очертания тела миссис Пембрук. Сейчас сам вид белья заставил её вздрогнуть.
Вместо этого она взяла одну из щёток. Несколько прядей волос цвета красного золота всё ещё сохранились, зажатые щетиной. Рядом лежало письмо, написанное за несколько дней до смерти, начинавшееся со слов: «Моя дорогая Эммелина…» Пуфик на одном из кресел был сплющен – место прямо напротив картины, висевшей над камином. Там были изображены три маленькие девочки. Самой старшей было не больше трёх-четырёх лет, младшей – всего несколько недель. Все трое казались странными, застывшими, точно отлитые из воска. Это были три дочери Пембруков, и все они умерли до приезда Элеоноры в Гранборо. Миссис Пембрук назвала их имена, когда Элеонора только приехала – Беатрис, Юджиния и Диана, – и объяснила, что хотя их больше не было в живых, она всё ещё любила их, как сама Элеонора любила свою мать.
Воспоминание было таким ярким. Миссис Пембрук наклонилась к ней, взяла руки Элеоноры в свои – рукава её чёрного крепового платья сморщились, когда миссис Пембрук прикоснулась к ним, – и сказала: «Я кормила их, как ты кормила свою бедную мать. Тебе больше не нужно чувствовать себя такой одинокой». И тогда впервые Элеонора расплакалась, после нескольких месяцев, когда просто смотрела в пустоту.
Теперь Элеонора чувствовала себя совершенно неприкаянной. Здесь мистер Пембрук писал письма своей давно умершей жене и смотрел на фотографию своих давно умерших детей. Если он и плакал, этого она представить себе не могла.
Девушка не могла думать о нём, находясь в этой комнате. Как такое чудовище, как он, женился на миссис Пембрук, самой лучшей женщине, какую когда-либо знала Элеонора? Этого она никогда не сможет понять. Элеонора перевернула письмо, чтобы не приходилось смотреть на него, взбила подушки и распахнула окно, чтобы выпустить запах дыма. Она сделает так, словно мистера Пембрука здесь никогда не было.
«Но это будет нелегко», – подумала она, чувствуя себя пугающе готовой. Всё, что ей нужно сделать, – это загадать желание, и он бы кончил, как Лиззи…
Рука Элеоноры скользнула по оконной защёлке, и девушка вскрикнула, снова порезав одну из трёх царапин на руке. Те только успели затянуться и покрыться корочкой. Девушка обернула ладонь фартуком, стараясь не думать о Лиззи. Конечно же, причина смерти была не в желании. Конечно же, такого быть просто не могло…
В дверь постучали, и вошла Ифе.
– Я услышала какой-то шум. Ты в порядке?
– Просто царапина. Зацепилась обо что-то. А ты…
Ифе расплакалась.
– Ох, Ифе. – Элеонора поспешила к подруге. – Что случилось?
– Клетка, – всхлипнула Ифе. – Я всё смотрю на пустую клетку и думаю о Лиззи, и просто… просто… – Ифе закрыла лицо руками. Элеонора гладила её по спине, успокаивая, точно ребёнка. – Я хочу к маме, – плакала ирландка.
Элеонора помнила, как миссис Пембрук, бывало, гладила её по волосам, если девочке снился кошмар, и держала за руку. Миссис Пембрук всегда знала, что сказать, но Элеонора молчала, силясь сглотнуть ком в горле.
– Ты расскажешь ей, что случилось? – тихо спросила она.
– Не могу, – всхлипывала Ифе. – Она же вся изведётся! А учитывая, как плох сейчас Мишель… Она заставит меня вернуться домой, Элла, и как нам тогда оплачивать услуги доктора?
– Ты всегда сможешь найти другое место.
– Дейзи пыталась, ещё прошлой весной. Она сказала, что миссис Филдинг не даст ей рекомендации без дозволения хозяина и ни одна леди не примет служанку без рекомендаций. Как же найти другое место?
Элеонора провела по лицу дрожащей рукой. Ещё одна дверь закрылась.
– Мне ведь Лиззи даже не нравилась! – воскликнула Ифе. – Она была такая… такая… но теперь я не могу даже рассказать, ведь о мёртвых плохо говорить нельзя.
Элеонора закусила губу. Последние злые слова Лиззи всё ещё звенели в её разуме, и отчётливо девушка вспоминала её ухмылку в свете свечи, когда служанка произносила эти самые слова. И зная, что Лиззи делала, что собиралась сделать, Элеонора совсем не жалела, что та умерла.
Но сожалела ли бы она, если б она сама была убийцей Лиззи?
Элеонора быстро отбросила эту мысль. Конечно же, она не убивала Лиззи своим желанием. Глупо было так думать. Кроме того, если случилось так, она бы, конечно, знала. Туфельки ведь появились только на следующее утро – как по волшебству. И если бы Лиззи убило волшебство, тогда в её смерти тоже должно было бы быть что-то волшебное. А ведь даже полиция считала произошедшее обыденным. Лиззи могла бы рухнуть замертво, стоило Элеоноре произнести эти слова, или исчезнуть в облаке дыма. Вот как работало волшебство в сказках.
Элеонора обняла Ифе и прижала к себе. Она смотрела в накрытое тканью зеркало и видела их смутные отражения за тёмной вуалью. На миг ей показалось, что она увидела там совсем иной, чуждый силуэт. Но когда Элеонора моргнула – наваждение исчезло.
Грязная туча пером протянулась по небу, раздуваясь, увеличиваясь. Жар, исходивший от брусчатки, стал меньше, но растущая туча заставляла лошадей нервничать и раздражаться, а у Элеоноры вызывало тупую ноющую боль в голове.
Девушка пробиралась сквозь толпу, спеша в укрытие, только и успевая убирать юбки из-под копыт. Баранья нога в корзине была тяжёлой. Элеонора пригнулась, чтобы не попасть под брезент, который торговец товарами развернул и набросил над прилавком.
Впереди вырисовывался силуэт особняка Гранборо
