Одновременно кушанья и напитки были принесены слугами и для татарской знати. Всей этой церемонией распоряжался баурчи, ханский стольничий. Баурчи стоял в сторонке, сложив руки на груди, и зорко следил, чтобы яства подавались в соответствии с рангом пирующих: лучшие куски мяса доставались Бату-хану, его женам и царевичам-чингизидам.
Жареное мясо знатные татары брали руками, вытирая жирные пальцы о мягкие белые полотенца или о голенища сапог. Лишь Бату-хану одна из его жен то и дело протягивала небольшую круглую чашку с водой, в которой он споласкивал пальцы.
Русичи, не привыкшие обходиться за трапезой без ножей и вилок, ели медленно, стараясь не заляпать жиром свои нарядные одежды.
Отвечая на вопросы любопытного хана Кюлькана, Моисей поведал ему все, что знал о боярах Любомире Захариче и Патрикее Федосеиче, а знал он о них очень мало. Немногим больше Моисей мог поведать и о князе Федоре. Впрочем, упоминание Моисеем того, что Федор Юрьевич женат на красавице-гречанке из рода византийских императоров, необычайно заинтересовало не только хана Кюлькана, но и прочих царевичей, с которыми тот поделился этим известием.
Моисей поглядывал на хана Бату, стараясь определить по выражению его скуластого круглого лица, доволен ли он приездом посольства из Рязани. Бату-хан смеялся над шутками братьев-царевичей, постоянно заговаривая с какой-нибудь из своих жен или обращаясь к кому-нибудь из нойонов. На рязанцев Бату-хан не обращал никакого внимания, словно их не было в шатре.
Вдруг кто-то из царевичей громко и развязно спросил о чем-то князя Федора.
Толмач перевел прозвучавший вопрос на русский язык:
— Светлый хан Берке желает знать, князь Федор, правда ли, что супруга твоя из семьи греческих василевсов?
— Правда, — ответил Федор после краткой паузы.
Моисей заметил, что при этом Федор отодвинул от себя жаркое и слегка нахмурился.
— Красива ли твоя жена, князь? — прозвучал вопрос от хана Бури.
— Красива, — промолвил Федор и нахмурился еще больше.
— Скажи, князь, что прелестнее у твоей жены, лицо или тело? — поинтересовался Гуюк-хан, смакуя маленькими глоточками кумыс из чаши.
Среди царевичей прошло оживление, они принялись со смехом переговариваться между собой и о чем-то спорить.
Федор хмуро проговорил, что не станет говорить об этом.
Гуюк-хан опять что-то сказал. Царевичи засмеялись еще громче.
Толмач перевел Федору сказанное Гуюк-ханом:
— Доблестный Гуюк-хан говорит, что в знак милости к тебе, князь Федор, он хочет взять в наложницы твою жену. У Гуюк-хана среди наложниц есть китаянки, туркменки, армянки, половчанки, а вот гречанки пока нет.
— Ну, так скажи ему от меня, что гречанке совсем не место в его задымленной юрте! — сердито произнес Федор, обращаясь к толмачу.
Толмач слегка запнулся, переводя на монгольский язык смелый ответ Федора Юрьевича.
Гуюк-хан свирепо зыркнул на князя Федора своими раскосыми глазами и что-то гневно прокричал татарской страже. Стражники ринулись было к Федору Юрьевичу, но были остановлены властным окриком Бату-хана.
Обращаясь к Гуюк-хану, Бату-хан заговорил с нескрываемой неприязнью в голосе. Гуюк-хан сидел, не смея поднять глаз, не смея возразить. Примолкли и остальные царевичи. В шатре водворилась гнетущая напряженная тишина, нарушаемая лишь треском горящих поленьев и резким голосом Бату-хана.
Моисей испуганно спрятался за спину хана Кюлькана.
Одна из жен Бату что-то сказала ему.
Бату-хан улыбнулся и через толмача обратился к Федору:
— Такой видный витязь достоин более высокой чести! Тебя, князь Федор, я готов взять к себе на службу, а твоя жена-красавица станет украшением моего гарема.
Произнеся это, Бату-хан вытянул вперед ногу в узорном башмаке с загнутым носком. Его узкие темные глаза миролюбиво и с ожиданием взирали на Федора Юрьевича.
— Князь, тебе следует поцеловать носок башмака у непобедимого Саин-хана в знак признательности за оказанную честь, — тоном, не допускающим возражений, сказал Федору Юрьевичу татарский толмач. — Так принято у нашего народа, — негромко добавил он, видя, что князь Федор не двигается с места.
— Такое раболепство не принято у нас, русичей! — резко промолвил Федор Юрьевич.
Князь встал на ноги, но кланяться явно не собирался. Бояре с двух сторон что-то сердито и настойчиво шептали Федору, теребя его за рукава кафтана, но Федор не желал их слушать.
Толмач пребывал в полнейшем замешательстве.
— Скажи своему хану: разве он одолел меня в битве, что желает владеть моей женой? — заявил толмачу Федор Юрьевич, не скрывая своего негодования. — Скажи ему, что у русичей недостойно отдавать своих жен на позор кому ни попадя! Я бесчестьем себя покрыть не хочу. У вас свой обычай, а у нас свой.
Царевичи и ханские советники с нетерпеливым ожиданием взирали на толмача, желая узнать, что сказал русский князь. Особенное нетерпение можно было прочесть на лице Гуюк-хана.
Толмач, запинаясь, перевел на монгольский сказанное князем Федором.
Едва толмач умолк, как по шатру прокатился гул гневных голосов. Татарская знать была возмущена дерзостью и неучтивостью Федора Юрьевича. Царевичи переглядывались между собой, жены Бату-хана перешептывались, толкая друг дружку локтями. Лишь Гуюк-хан криво усмехался.
Выслушав толмача, Бату-хан вскочил с трона как ужаленный. Он что-то быстро проговорил, указав рукой на дверь юрты.
— Великий Саин-хан говорит, что вы можете возвращаться домой, — обратился толмач к рязанским послам. — Вас никто больше не задерживает.
Отвесив прощальный поклон, русичи гурьбой двинулись к выходу из юрты. Впереди шел Федор Юрьевич с гордо поднятой головой.
Стража распахнула перед послами двойные плотные занавески на дверях.
Едва послы покинули ханский шатер, Бату-хан жестом подозвал к себе молодого плечистого военачальника в пластинчатом панцире и что-то прошептал ему на ухо. Военачальник поклонился и торопливо удалился из шатра.
Вскоре невдалеке от ханского шатра раздались звуки борьбы, лязг мечей, гортанные выкрики татарских воинов и громкая русская брань, потом раздался громкий предсмертный вскрик князя Федора.
Вся монгольская знать, забыв про яства, вслушивалась в то, что творилось за войлочной стенкой огромной юрты, на холодном зимнем воздухе. Где-то рядом, всего в полусотне шагов от ханской юрты, шла ожесточенная рукопашная схватка. Всем было понятно, что это нукеры Бату-хана безжалостно расправляются с рязанскими послами. Хрипы и стоны умирающих звучали в унисон яростным крикам монголов, которые подбадривали друг друга, стараясь одолеть какого-то неодолимого врага.
Беспокойство и раздражение отразились на лице у Бату-хана, который не мог понять, почему его нукеры так долго возятся с горсткой безоружных русов! Обеспокоены были и царевичи-чингизиды, слыша дикие вопли Батыевых нукеров, словно тех заживо резали на куски!
Наконец Бату-хан стремительно ринулся вон из шатра, опрокинув низенький стол с кушаньями, стоящий подле золотого трона. Следом за Бату-ханом толпой устремились царевичи, нойоны и ханские советники. Даже толстый баурчи и некоторые из слуг, одолеваемые любопытством, выбежали из шатра.
Зрелище, открывшееся Бату-хану и толпе татарской знати, могло потрясти кого угодно.
На истоптанном окровавленном снегу в разных позах лежали рязанские послы и гридни, сопровождавшие их в этой поездке. Мертвые русичи лежали, образовав круг, в центре которого лежал безжизненный князь Федор, заколотый в спину ударами копий. Из семерых гридней в живых оставался один, одноглазый и седовласый. Окруженный полусотней Батыевых нукеров, одноглазый рязанец отбивался столь храбро и умело, что это невольно вызывало восхищение. В одной руке у отважного рязанца был прямой славянский меч, в другой — кривая монгольская сабля. Два клинка, сверкая, как быстрые молнии, разили татарских воинов одного за другим. Отсеченные руки и головы так и разлетались в разные стороны, кровь брызгала фонтаном из разрубленных шейных артерий, раненые и умирающие ханские нукеры корчились со стонами у ног бесстрашного русича, который был неуязвим, словно разгневанный демон.
Поняв, что ни числом, ни умением им не одолеть столь опытного и смелого воина, Батыевы нукеры отпрянули по сторонам, похожие на свору псов, обложивших медведя-шатуна. Находясь в плотном кольце врагов, рязанец что-то хрипло выкрикивал, свирепо озираясь вокруг и потрясая двумя окровавленными мечами.
— Что он говорит? — спросил Бату-хан, дернув за рукав толмача.
— Этот русич спрашивает, где хваленый хан Батый? — ответил толмач. — Пусть он выйдет и сразится с ним! Еще этот безумец спрашивает, где же храбрейшие из татар? Мол, его окружают лишь жалкие трусы!
