Читаем без скачивания Роман лорда Байрона - Джон Краули

Отец Али не сразу, но ответил: «Как! — писал он. — Тебя кличут Турком и глумятся над твоим выговором? Что ж, поделом — а ведь нас ранят только заслуженные насмешки; принимай, что тебе подобает, коли тебе это по нраву, а коли нет — плати той же монетой: правдой, если она на твоей стороне, или подобием правды, когда истина не отвечает твоим замыслам, — но если ничто не принесет удовлетворения и не обратит в бегство мучителей, имеется средство более разительное: его ты привез из родных мест. Вот тебе самая суть моего совета; не проси ни о чем, пока не испробуешь все средства. Что касается Денег, то я выскреб дом до последнего; можешь запросить у леди Сэйн, не найдется ли у нее монетки — в противном случае сумей обойтись без них — или же укради».

Али, прочитав (и разорвав в клочья) отцовское послание, написал снова: «Милорд — если мне назначено подвергаться оскорблениям и осмеянию за то, что мне не по силам было предотвратить или изменить, даже если бы я захотел, но я не хочу — отлично: я принимаю вашу помощь — пускай лишь словесную — и никакой другой не попрошу. Это мало что значит. Иные начинали с нуля и завершали великими делами. Я пробью себе дорогу к славе, но не смирюсь с Бесчестьем. — Остаюсь, милорд, покорным и любящим сыном вашей светлости — АЛИ».

Так он написал, однако его лорду-отцу не дано было знать, что если при свете дня Али смело бросал вызов Сотоварищам и даже насмехался над ними, завоевав кое-какие сердца своей отвагой и дерзостью, и как держал речь перед Наставниками, всерьез или шутя, — то в одинокой темноте он лил слезы, и некому было его утешить. Неведома ему была материнская ласка, и не осмеливался он испрашивать у Небес того, что жаждал больше всего — Друга! Существо Али было столь же чутко и ранимо, как улиткины рожки, и — по той же причине, что улитка, — он оградил себя прочным панцирем. Нередко ускользал он от однокашников и их занятий, одиноко бродя прославленным старинным кладбищем — не ради общения с почившими (Юность нечасто задумывается о своей бренности и, даже скорбно возглашая о ней, в действительности отказывается в нее верить) — но для того, чтобы сложить там с себя бремя напускной (он это сознавал) беззаботности и дерзости, подобно тому как рыцарь снимает с себя тяжелые доспехи в шатре — там, где его не видит ничей глаз.

Тому, кто ищет уединения, безмолвие и замшелые надгробия составляют лучшее общество, но однажды Али, спешивший на встречу с гранитными компаньонами, обнаружил еще одного отшельника, вполне живого: тот, завладев чужим владением, простерся на излюбленном могильном камне Али. Пришелец — знакомый нашему герою — весело его приветствовал и подвинулся, освободив место на просторной груди того, кто лежал погребенным глубоко в земле. Али потребовал у юноши объяснений, чем он тут занят, — получил вместо ответа этот же вопрос — и на минуту растерянно отвернулся к обширной панораме полей и долин, которую он тоже привык считать своей собственностью.

«Иди сюда, — услышал он захватчика. — Здесь хватит места для двоих».

«Я предпочитаю сам выбирать общество, — не оборачиваясь, ответил Али. — А именно, собственное».

«Полно, вздор!» — воскликнул юноша. Али в ярости обернулся к пришельцу, но увидел, что тот беспечно улыбается — а насмешкой своей хотел освободить однокашника от напыщенной Скованности. Али все еще силился сохранить суровость лица, однако понял, что это ему не под силу — и вместо того, рассмеявшись, принял приглашение юноши, пожал протянутую руку и положил свою ему на плечо.

Лорд Коридон — такое имя мы дадим этому мальчику — был потомком обедневшего рода и, несмотря на неблизкое совершеннолетие, уже обладал титулом (отец его недавно погиб при падении с лошади). Али был старше лорда Коридона — как и большинства одноклассников — и редко замечал его, разве что только в часовне, когда тот пел в хоре — и пел изумительно, словно преображенный полетом души, которая, покидая его (согласно поверьям древних) в образе песни, проникала в души плененных слушателей, и среди них не было никого восторженней Али. Верно, что первейшим — и единственным — источником наслаждения для Али служило одиночество; однако существуют на свете и другие радости — менее доступные, менее надежные — и насколько же они бывают превосходней! Тот памятный день оба юноши числили началом истинной и нерушимой Дружбы, которой, как они верили, не суждено прерваться никогда.

Как передать здесь юношеские разговоры — пылкие, хотя и отрывочные? Остроты и шутки жили не дольше мига и давным-давно утратили свою соль — бахвальство и дерзкие притязания растворились в воздухе — Соученики и Наставники, о которых они отзывались презрительно либо с пламенным восхищением, исчезли или рассеялись по свету; и все — все переменились: мальчики перестали быть мальчиками, а иные сошли в могилу. Али — читатель, вероятно, это уже усвоил — остро чувствовал несправедливость, к чему имел немалые основания, — однако сердце его оставалось чистым, неиспорченным и до сих пор не омраченным; он неизменно стоял на страже своей чести, под которой понимал свою сокрытую личность, что вечно пребывала под угрозой, всегда готова была испариться и с трудом удерживалась в путах плоти постоянной бдительностью. Лорд Коридон был его противоположностью, или же дополнением; они разительно отличались друг от друга окрасом, да и всем прочим: лорд Коридон был гораздо светлее сотоварищей, тогда как Али — темнее; глаза у него были светло-голубые — у Али темно-синие; оба бедны, но лорд Коридон отличался веселостью и беспечностью; никогда не церемонился и не кичился превосходством, что, как он хорошо знал, было слишком больным местом для Али; он был уступчив и легко прощал обиды, однако легкомыслен в своих Привязанностях, и Али — который если и вверял кому-то свое сердце, то уж навеки — порой мучительно это ощущал.

И все же, нет спора, отрадно было найти в таком месте, как Ида, того, кто утешал тебя и пестовал в горестях; оборонял тебя или сам вставал под твою защиту; бок о бок раздевался и вместе принимал ледяную ванну, а потом укладывался рядом в теплую постель (единоличная стоила дороже, и ни один из друзей не мог себе этого позволить); отрадно было веселиться, держась за руки, и сообща противостоять всему миру!

По окончании семестра друзья не захотели расставаться, и младший пригласил старшего к себе — пробыть у него в доме, сколько тому заблагорассудится. Впрочем, об ожидавшем Али гостеприимстве лорд Коридон отозвался иронически: «Там нет ни аббатства, ни замка, — рассмеялся он, — и никаких тебе развлечений: остается одно — лазать по холмам, распевать на три-четыре голоса или глазеть в окно; но я честно выполнил свой долг — предупредил тебя!» Однако свой долг сотоварищ выполнил лишь отчасти: не все рассказал, что следовало, о своем доме и семействе — о чем Али догадывался по пляшущим в его глазах искоркам, но более не допытывался; только написал леди Сэйн, что длительное путешествие в Шотландию и обратно за столь короткое время не совершить и что он будет прекрасно устроен, — лорд Коридон в почтительной приписке подтвердил его слова — и друзья устремились на Запад в пассажирском дилижансе чуть ли не с единственным шиллингом на двоих — и Али с изумлением ловил себя на мысли, что еще ни разу в жизни не отправлялся он в путешествие, исполненный лишь добрыми надеждами и счастливыми ожиданиями!

Примечания к третьей главе

1. руины Аббатства: Лорд Байрон изображает на этих страницах наследственное поместье в Ноттингемшире — Ньюстедское аббатство, проданное им в юности за долги, о чем впоследствии (как я предполагаю) он неизменно сожалел. За всю историю аббатства не часто в нем царило счастье. Состояние, которое позволило бы роду Байронов сохранить фамильное гнездо, реквизировали аудиторы Кромвеля, впоследствии же так и не восстановилось; предка лорда Байрона — пятого лорда, известного миру как «Злой Байрон», — нельзя всецело винить за ущерб, причиненный имению, за распродажу предметов обстановки и проч., и проч., поскольку угрюмый пэр не имел иных средств для поддержания в жилом виде собственности, которую не мог продать, и ее-то, несмотря на всю к ней любовь, мой отец уже не был в состоянии содержать.

Сама я лишь недавно возвратилась из тех мест, которые прежде не видела никогда и куда была вместе с мужем любезно приглашена нынешним владельцем аббатства — полковником Уайлдменом, совершенно чуждым дикости, на какую намекает его фамилия[2], радушным хозяином, страстным поклонником моего отца, преданным его памяти: придавая дому великолепие, невиданное во все прежние времена, он, тем не менее, бережно сохранил все реликвии, связанные с жизнью моего отца под этим кровом. Признаюсь, что поначалу, проходя пышными залами и оглядывая заново разбитый парк, я испытала некий упадок духа: передо мной лежала Усыпальница моего рода, где прошлое заключено в гробницу и его более нельзя коснуться ни рукой, ни мыслью. Я будто сама обращалась в камень — и не могла избавиться от чувства, что все это должно было принадлежать МНЕ: меня охватила не радость и уж никак не зависть, но бесконечная печаль, словно от упущенной возможности или от неисполненного долга, к которому уже никогда не вернуться.