мотор у Паршакова снес, так Васька-то Горячих сейчас запчасти продает.
— Ну ладно, разберемся. Всё?
— Всё, товарищ начальник! — Иван снова распрямился во весь свой богатырский рост. — А ты в собесе, правда, узнай, я ведь и вправду...
— Ладно, ладно, шагай, кольщик, ты Максимовой поколи, отработай простыни, а то сыновья-то никак не соберутся навестить. Я тебе серьезно говорю, гляди, проверю!
Сообщение Пьянкова об утопленнике, выловленном Чертом — Чертковым Колей, Лызин оценил только вечером. Оно весь день сидело в нем гвоздем, но в суете и текучке притерлось, а за ужином всплыло и встало на свое место. Утопленник, если он, конечно, не выдумка шаромыг, выплыл у Мудыля. А где-то повыше, у Лобанихи, ночевал Боев с друзьями. Втроем. А на обратном пути в машине Данилов только двоих видел. Ищем мы Боева, розыск всесоюзный, а он, может, тут, под боком...
Лызин тут же отправился к Черткову.
Коля, которого в его почти пятьдесят лет никто никогда, исключая собственных только детей, иначе как Колей не называл, пил на веранде чай. Увидав входящего Лызина, он поперхнулся, плеснул из чашки на кружевную желтую скатерть и налился краской.
— Чего это ты? — спросил Валерий Иванович, усевшись на отслуживший свой срок в комнатах диван.
— Да так... не ждал.
— А... Меня редко кто ждет, это верно. Вот зашел спросить, рыбки не уступишь? — Лызин протянул руку и потеребил за хвост свисавшего с бельевой веревки, натянутой поперек веранды, двухкилограммового леща. Рядом с ним висело еще с десяток таких и с ведро мелочи.
— А, рыбки! Ну, конечно, пожалуйста, прямо сейчас?
— Да погоди, не суетись, допей чай-то, успеется.
Чертков опустился и поднес большую, как пиалу, чашку к губам.
— Все хотел спросить тебя, где ты таких красавцев ловишь?
— Так в реке, — не успев глотнуть, Коля снова опустил руку.
— В реке! У меня сын тоже вон днями на реке пропадает, да приносит все больше сорогу.
— Так ведь места знать надо!
— Места... Знаю я твои места. И снасти знаю! Еще чего поймал?!
— Как это чего? Ничего, — он снова покраснел.
— Вот что, Чертков, — Лызин смотрел холодно и строго. — Если я тебя спрашиваю, значит, я знаю. Если я пришел к тебе домой, а не в отдел вызвал, значит, хочу все по-хорошему кончить. Для тебя по-хорошему. А если я знаю, то докажу. Покопаюсь, поищу, но докажу, точно, тогда говорить с тобой будем по-другому и не здесь. Так что давай, решай. Я тебе не инспекция и не рыбнадзор, и сети твои меня пока, — Лызин подчеркнул, выделил это пока, — не интересуют, меня интересует то, что ты поймал у Мудыля.
— Так ведь не я поймал, — Чертков весь, до макушки, налился краской. — Он сам поймался.
— Кто он?
— Утопленник.
— Какой?
— Я не знаю, — растерялся Коля.
— Мужчина, женщина?
— Мужик.
— Как он выглядел?
— Обыкновенно. Белый. Я не разглядел, испугался.
— Где он сейчас?
— Не знаю.
— Как это не знаешь?
— Да так... Я его обратно отпустил.
— Обратно?!
— Ну да.
Лызин помолчал, обдумывая новость. Потом снова спросил:
— Если ты сеть отпустил, то она и сейчас там?
Коля заерзал озабоченно, стал передвигать по скатерти чашку. Лызин глядел на него и ждал.
— Так я того... Сеть-то обрезал.
— Как это обрезал?
— Да так... — Чертков показал, как он резал сеть ножом.
— Вот, значит, как. Обрезал, пожалел сеть... А его, значит, обратно, на дно?!
Коля сидел, потупив глаза.
— Вот что, Чертков Николай Тимофеевич. Давай-ка все по порядку, ничего не пропуская: когда, где, почему и далее.
Чертков помедлил, откашлялся и начал:
— Так это, значит, того... На прошлой неделе поехал я сеть проверить на Мудыле. Поднял ее у берега, как положено. А дальше, чую, тяжело. Подумал, опять балаи нанесло или пень какой, изорвал сеть поди. Ну и подымаю. А там, у самого конца почти, как раз посередине реки, он и запутался.
— Какой он? Волосы, лицо, во что одет?
— Так голый.
— Как это голый, совсем?
— Ну да, совсем. Я сначала думал — купался и утонул, а потом гляжу, у него к ногам железяка привязана.
— Какая железяка? Чем привязана?
— Ржавая, круглая. Как колесо. Проволкой привязана.
— И ты, значит, его того, решил не связываться?
— Ну да.
Лызин снова помолчал, пожевал губами. Вот это пироги...
— Сеть-то большая была?
— Семьдесят пять метров.
— А осталось?
Чертков пожал плечами.
— Ну-ка давай, неси ее сюда.
В оставшемся куске было шестьдесят девять с половиной метров.
— Так ты, значит, аккуратненько вокруг него сеть и обрезал? — спросил Лызин, когда они кончили мерить и снова сели к столу. — И ничего, говоришь, не заметил? Лицо какое? Старый, молодой?
— Так не было лица, рыба, видно, объела...
Лызин молчал.
— Да вот еще... У него здесь, — Чертков ткнул пальцем себе за правым ухом, — дыра круглая... и здесь... — показал на левый глаз.
Лызин молчал, а Чертков беспокойно ерзал.
— Груз у тебя на том конце какой?
— Кошка... кованая. Новиков ковал... вот такая, — он развел руки сантиметров на двадцать.
«Кошка, значит! Ну и гад же ты, Коля Чертков, моя бы воля, я бы таких, как ты... Где его искать-то теперь, с твоей кошкой?»
Лызин встал.
— Вот что, Коля. Завтра, с утра, раненько, с солнышком, ты отправишься на Мудыль и найдешь мне этого утопленника со своей кошкой. А как выловишь — привезешь и меня отыщешь! Понял?
— Так как же... Мне же на работу завтра.
— Я тебя от работы освобождаю. На завтра. А коли не сделаешь, надолго освобожу. За сокрытие. Понял?
— Понял... я, конечно... с утра...
— Ну вот и хорошо. До завтра.
— А если я его найду, так мне что, в лодку его, что ли?
Лицо Черткова было искажено неподдельным ужасом, и Лызин его пожалел:
— Ладно. Не надо в лодку. Оттащишь, где помельче, и пометишь буйком. И сразу сюда!
Сам Лызин с утра, заехав в дорожный участок за Даниловым, отправился за гильзой. За гильзой от патрона, которым убили Боева. И вот он нашел ее. Нашел и место преступления и следы преступления. Теперь
