Да, я не из тех, кто верен до гроба, и с этим ничего не поделаешь. Но я честен со своими женщинами: не вру, не морочу им голову, говорю все так, как оно есть, и стараюсь всегда доставлять им удовольствие. И я терпеть не могу, когда меня преследуют в любой форме, тем более когда заявляются в мой дом и начинают орать на меня.
Я смотрю на нее. Она смущена и от этого выглядит еще более сексуальной. В конце концов, думаю я, немного драмы порой оживляет отношения. И еще, я совсем не умею противиться соблазну.
А Мануэла в этот момент являет собой соблазн.
Я отбрасываю сомнения прочь.
– Ты мне тоже не безразлична. – Я подхожу к ней: – Я хочу тебя все время… Поэтому я пришел к тебе в воскресенье, а ты была не очень-то любезна и не впустила меня.
– Я уже была в постели, в пижаме, ненакрашенная…
– Да, пижама на самом деле вещь безобразная. – Я ненавижу пижамы. Если бы я был мировым диктатором, первое, что бы я запретил, это пижамы. – Но и в пижаме есть кое-что позитивное.
– Что?
– Ее можно стягивать.
В этот момент я замечаю какое-то движение на полу, позади Мануэлы, и взгляд мой падает на хорька. Его, вероятно, разбудил поднятый нами шум, и сейчас он выглядывает из-под нижней полки стеллажа.
Я быстро соображаю: не исключено, что Мануэла знакома со зверьком своей лучшей подруги и начнет задаваться вопросом, почему он здесь. Только что я пережил один приступ ревности, не хватало мне второго. Я не хочу ничего объяснять.
– Иди ко мне, – одним шагом я покрываю расстояние, разделяющее нас, и притягиваю ее к себе. – Не будешь же ты спешить домой, раз уж ты здесь.
– Не знаю… Уже почти утро, а у тебя завтра полно дел… То есть сегодня… Уже скоро…
– Еще одна причина не терять время, – шепчу я и тащу ее в другой угол, к лестнице на антресоли, лишь бы она не заметила хорька.
Здесь я обнимаю ее и целую до тех пор, пока она не перестает понимать, где находится, и теряет даже слабое желание сопротивляться. Она отвечает на мои поцелуи с такой отчаянной страстью, что я начинаю понимать, что она пережила, поверив, что потеряла меня.
Я отрываюсь от ее губ и слегка тяну ее за волосы, чтобы она посмотрела на меня.
– Так вот, – шепчу я, – раз уж тебе не хватило веры в меня, то теперь ты должна быть очень любезна со мной…
Она, будто загипнотизированная, не отрывает взгляда от моих губ.
Беру ее за плечи и резко поднимаю, одним рывком сдергиваю с нее джинсы вместе с трусиками.
Я прижимаюсь низом живота к ее лобку, чтобы дать почувствовать, как сильно я ее хочу, и расстегиваю брюки. Кладу руки ей на плечи и нажимаю на них. Она послушно опускается на колени.
– Молодец, девочка…
Она достает из брюк мой напрягшийся член и берет его в рот, проводит по всей длине горячим языком, приостанавливаясь и короткими деликатными покусываниями изматывая его головку. С моих губ срывается стон, когда она проталкивает его между жадных губ, все глубже и глубже. Руками она обхватывает мои бедра, гладит ягодицы. Я раздвигаю ноги, давая ей возможность массировать чувствительную точку у основания члена, в то время как ее язык продолжает по-хозяйски распоряжаться им, а губы ритмично ходят взад-вперед, вытягивая из меня даже душу. Я чувствую, что начинаю терять контроль над собой. Беру ее за плечи и резко поднимаю, одним рывком сдергиваю с нее джинсы вместе с трусиками. Теперь она в моей власти, голая и беззащитная, стреноженная упавшими на лодыжки джинсами. Я поворачиваю ее лицом к лестнице и сую руки ей под майку. Бюстгальтера на ней нет. Я беру в ладони ее груди, пальцами сжимаю затвердевшие соски, так, что по ее телу пробегает дрожь, и просовываю ногу между ее ног.
Она отвечает на мои поцелуи с такой отчаянной страстью, что я начинаю понимать, что она пережила, поверив, что потеряла меня.
Отзываясь, она раздвигает бедра, и я рукой принимаюсь ласкать ее, влажную от желания. Я ввожу внутрь ее два пальца, она всхлипывает, наклоняю ее вперед, и она опирается руками на ступеньки лестницы. Я слегка отодвигаюсь, чтобы полюбоваться ее широкими бедрами, бесстыдно предлагающей себя круглой попкой, открытой будто цветок гостеприимной вагиной, замершей в ожидании. Мощным толчком я вхожу в нее, она выгибает спину и шею, подается назад, двигая бедрами, чтобы острее чувствовать меня. Серией быстрых сильных ударов я довожу до экстаза сначала ее, а потом… нет, я успеваю остановиться на самом краю.
Я медленно выхожу из нее, давая ей на мгновение ощутить холод моего отсутствия.
– Поднимайся по лестнице, – командую я.
И пока она быстро взбирается вверх, оставив джинсы и трусики у подножия лестницы, я срываю с себя одежду и спешу за ней. Обнявшись, мы падаем на матрас, я снова целую ее, чувствуя свой вкус на ее губах. Она раздвигает ноги и, постанывая, трется своим телом о мое. Я подминаю ее под себя, поднимаю ей руки и сжимаю ее запястья, она мечется, глядя на меня помутневшими от вожделения глазами.
– Так и быть, – тяжело дышу я, – но только потому, что уже поздно.
И даю ей то, что она так страстно хочет.
Глава 10
Я выхожу на залитую ярким утренним светом улицу и понимаю, что в Милане идет война. Возле моего дома меня караулят люди, вооруженные… пращами. Пращами? Да, вместо гранат и химического оружия они сражаются камнями и палками. Какая-то воительница, рот завязан красной косынкой, глаза, как у моей матери, молотит утыканной гвоздями дубинкой по моему мотороллеру, припаркованному у подъезда.
– Эй, это мой скутер! Мама!.. Нет!..
– Какая, к дьяволу, мама! Уже половина десятого!
Дубинка исчезает. Появляется Адела, которая начинает успокаивать меня, гладя рукой по плечу. А затем с силой трясет меня.
И я просыпаюсь.
Я бросаю взгляд на матрас рядом с собой, на путаницу темных волос и точеные плечи, выглядывающие из-под одеяла. С ходу не могу даже вспомнить, кому они принадлежат.
Свет больно бьет по глазам. Яркий свет весеннего утра. Нет никакой войны: я в мастерской, лежу на антресоли, в пол ее снизу стучит ручкой швабры мой друг Лео. А на ступеньках лестницы стоит Адела, только что трясшая меня за плечо в попытке разбудить.
– Очень много реального в том, что я видел во сне, – говорю я. – Лео, да прекрати ты колотить, обрушишь все на хрен!
– Тогда спускайся скорее. Давай, шевели задницей, ты уже опаздываешь!
Я бросаю взгляд на матрас рядом с собой, на путаницу темных волос и точеные плечи, выглядывающие из-под одеяла. С ходу не могу даже вспомнить, кому они принадлежат. У меня раскалывается башка, мозги словно обложены ватой, пальцы измазаны угольным карандашом. По полу разбросаны листы бумаги с набросками женского тела. Я вспоминаю: это Мануэла. После того как она заснула, я начал рисовать ее, яростно, в поисках чего-то, что пытался уловить в ее погруженном в сон теле. Что-то, что должно было быть в нем.
