– Испания!
Так они мчатся мимо городов, где столько солнца, что оно не помещается на черепичных крышах и стенах домов и проникает даже в самые дальние углы… Так они мчатся мимо старинных соборов, как будто покрытых серой копотью жары, мимо рек, из которых лениво пьют чистую воду терпеливые быки, мимо школ, где поют дети, мимо дворцов, где за полотняными занавесями сверкают в сумраке картины великих мастеров, мимо садов и полей, где каждый комок земли взвешен на руке и растерт твердыми ладонями спокойных поселян, мимо парков и заводов, жужжащих, как шмели, колесами горячих машин, мимо страны, летящей навстречу в ветре, хохоте, песнях, приветствиях и разнообразных отзвуках прекрасного труда.
В пустынном городке они проносятся мимо памятника какому-то высокому старику с седой бородкой. Мэро узнает в этой бронзовой фигуре своего спутника и успевает прочесть на памятнике надпись: «Мигель Сервантес».
– Так это вы – Сервантес? – кричит Мэро старику.
Старик снимает шляпу и рассеянно отвечает:
– Да, я когда-то жил в этом городе.
Они поворачивают обратно и снова несутся мимо тех же городов, теперь уже лежащих в развалинах, наполненных тяжелым смрадом трупов, мимо школ, где на порогах валяются убитые дети с жалобно открытыми ртами, мимо безумных женщин, бегущих по дорогам с остекленевшими глазами, мимо расстрелянных, привязанных за руки к ручкам дверей, мимо облетевших от пожара садов, мимо надписей, сделанных сажей на белых оградах: «Смерть всем, кто думает о свободе и справедливости! Смерть всем, кто не с нами!», мимо дворцов, превращенных в кучи черного мусора.
Отряд пехотинцев останавливает машину. У солдат тяжелые сапоги, похожие на ведра, красные лица, рыжеватые усы. Командует ими белобрысый офицер с оттопыренными ушами и сухим затылком.
– Вы кто? – кричит офицер.
Старик в латах встает, глаза его чернеют от гнева, руки трясутся.
– Собаки! – кричит он. – Наемные убийцы, обросшие кровавой шерстью! Прочь из моей страны! Я – Мигель Сервантес, я сын и поэт Испании, я солдат и честный человек!
Старик широко расставляет руки, он хочет задержать солдат.
– Огонь! – кричит офицер и взвизгивает от злости.
Солдаты стреляют, и Мэро слышит, как пули бьют по заржавленным латам парика, и старик падает лицом в пыль и, умирая, гладит худыми теплыми руками щебень родной дороги.
– Испания! говорит он страстно, и редкие слезы падают на горячую землю. – Испания, мать моя, страна моих детей!
Спина щелкают пули по латам, но почему-то очень негромко.
Мэро проснулся. Как будто кто-то стучал в дверь. Он прислушался. Ветер еще шумел, но не так сильно, как вечером. Ураган уставал. Хлопнула ставня, и кто-то застучал в дверь сильнее.
– Кто там? – спросил Мэро почти шепотом.
– Я, сударь, – ответил из-за двери садовник.
– Что случилось?
– В ущелье, за ручьем, стреляют, – сказал садовник. – Может быть, вы встанете, и мы послушаем. Я думаю, что случилась беда.
Мэро начал поспешно одеваться. Неужели война поднялась и сюда, в никому не нужные горы? Он вспомнил только что виденный сон, и ему показалось, будто кто-то медленно стискивает ему горло.
– Должно быть, это хлопают ставни, Матвей, – сказал он шепотом, боясь разбудить Эрве, спавшего за стеной. Ему хотелось верить, что садовник ошибся и никаких выстрелов нет. Кто и в кого может посылать нули в этой пустыне?
Садовник ничего не ответил. Они вышли. Снег уже не падал. Ветер стихал, и на востоке смутно виднелись громады туч, задержанных горами. Начинался рассвет. Он просачивался сквозь разрывы тяжелого неба, и можно было уже различить деревья, покрытые снежными шапками, и зеленую воду в бассейне, где плавали маленькие вылинявшие рыбки.
Садовник провел Мэро к ограде. За ней дымилась пропасть и бормотал ручей. Дна пропасти не было видно, темнота в горах дольше всего держится в ущельях и уходит оттуда медленно – пожалуй, не быстрее, чем испаряется снег.
– Это здесь, – сказал садовник и показал за ограду.
Мэро заглянул вниз, но ничего не увидел.
– Мое зрение ослабло, – сказал он печально. – Я ничего не вижу. Может быть, вы увидите лучше меня.
– Страшновато заглядывать, – ответил садовник. – Давайте лучше немного послушаем.
Они замолчали. И тогда Мэро услышал как будто слабый человеческий стон или хриплый короткий крик. Он был очень неожиданным. Потом два глухих выстрела прогремели в темноте на берегу ручья.
Мэро отшатнулся от ограды и быстро пошел к жилому дому. Садовник, ничего не понимая, растерянно шел следом. Снова прогремели два коротких выстрела.
Мэро прошел в лабораторию. Садовник шел за ним. Мэро открыл пишу в стене. Руки его дрожали. Он нажал кнопку, и пять колоколов начали яростно звонить в разных концах дома и в обсерваториях. Это был сигнал тревоги. Его давали только в случае серьезной опасности или необходимости немедленно созвать всех обитателей обсерватории.
Колокола гремели оглушительно. В комнатах зажегся свет, захлопали двери, – и через несколько минут в лаборатории собрались взволнованные астрономы.
Один Ньюстэд был спокоен. Он подошел к Мэро, крепко взял его за плечо и слегка встряхнул.
– Что случилось? – спросил он очень громко. Никто не обратил внимания на грубый поступок Ньюстэда.
– В ущелье, – ответил Мэро, – кто-то погибает. Он просит помощи.
– Откуда вы это взяли? – рассердился Дюфур. – Он кричит?
– Он кричит и стреляет через равные промежутки времени.
Наступило молчание.
– Кто пойдет со мной? – спросил неожиданно Ньюстэд. – Если он разбился, надо идти вчетвером. Иначе мы его не вытащим.
– Я бы пошел с вами, – ответил садовник.
– Этого мало.
– Тогда возьмите меня, – тихо попросил Бодэн.
– Все равно мало. Надо идти вчетвером, – повторил Ньюстэд.
Мэро молчал. Он не мог спуститься в ущелье. Даже в автомобиле, когда машина подымалась в горы, и то Мэро уставал. Ему передавалось напряжение мотора.
– Ну что же, – сказал Эрве, – я очень вынослив, хотя и выгляжу стариком.
– Это не имеет значения, – ответил Ньюстэд. – Идемте.
Когда они оделись и вышли, было уже светло, но туманно. Ньюстэд первый перелез через ограду и начал спускаться. В руках у него был канат. Вторым перелез садовник. Бодэн и Эрве спускались последними. Щебень осыпался у них из-под ног и громко шуршал по откосам.
Мэро и Дюфур стояли около ограды. Взошло солнце, снег начал таять, с деревьев падали крупные капли воды.
Ньюстэд и его спутники растворились в тумане. Сначала ничего не было слышно, кроме стука скачущих по обрыву камней, потом Ньюстэд закричал:
– Эге-гей, эге-гей! – И в ответ где-то очень близко хлопнул выстрел.
Ньюстэд крикнул:
– Стреляйте вверх, а не в скалы, черт вас возьми! Может быть рикошет.
Чей-то незнакомый голос несколько раз позвал:
– Сюда, сюда! Перейдите ручей, сюда!
Голоса были слышны отчетливо, будто из соседней комнаты.
– Рикошет, – повторил Мэро с удивлением. Он знал значение этого слова, но произнес его в первый раз в жизни и удивился. – Какое неприятное слово – рикошет.
– Думаю, что мы услышим еще худшие слова, – холодно сказал Дюфур.
Из тумана доносились голоса, но гораздо глуше, чем раньше.
– Дайте нож разрезать веревки, он сильно запутался, – послышался голос Ньюстэда. – Все равно, давайте садовый, только скорей.
– Что там? – крикнул Мэро, но никто не ответил.
Была слышна возня, потом слабый крик, и Бодэн сказал сердито:
– Да не спотыкайтесь вы, ради бога!
Разговоры надолго стихли, и было слышно только хриплое дыхание взбирающихся но откосу людей.
– Пусть отдохнет, – сказал садовник где-то совсем рядом.
– Ничего, идите, – ответил Бодэн.
Мэро уже различал темное пятно, медленно подымавшееся по склону.
– Держите крепче, Матвей, – попросил Эрве.
– Ничего, – ответил глухо садовник. – У меня руки липкие от крови, я не выпущу.
Наконец они поднялись к самой ограде, и Мэро увидел у них на руках окровавленного человека в синем брезентовом костюме. Лица его нельзя было различить из-за спутанных и слипшихся волос. Серые брюки Ньюстэда были измазаны кровью.
Человека быстро внесли в комнату Эрве и положили на кровать. Бодэн, исполнявший в обсерватории обязанности не только библиотекаря, но и врача, раздел неизвестного, промыл раны и наложил перевязки. Ему помогал Ньюстэд.
В комнатах запахло лекарствами. Полы были затоптаны, на них стояли лужи от растаявшего снега.
Обитатели обсерватории собрались и столовой. Они смотрели на капли густой крови, тянувшейся наискось по ковру, и ждали Ньюстэда и Бодэна. Те долго не шли.
У Мэро дрожали руки.
– Надо бы истопить камни, Тереза, – сказал он служанке, но она, сидя в углу, что-то шептала, должно быть молилась, и не расслышала просьбы Мэро.
