но ощущение после этого было омерзительное, как будто на меня надели мокрый подгузник, пропитанный всей яростью, бессилием и тревогой Осаки. В какой-то момент я стала брать с собой в туалет книги, ну и вообще стала больше читать. Это иногда помогало отвлечься от мучительных симптомов.
О книгах со мной не заговаривали ни посетители, ни хостес, поэтому, когда тот парень спросил, что я читаю, от неожиданности я тут же спрятала книжку. Он был щуплый, с нездоровым цветом лица. Когда хостес кокетливо зазывали его: «У нас тут так уютно, идите к нам!» — он смущался и как-то испуганно смеялся в ответ. Со мной он тоже почти не разговаривал. Уж не знаю, нравилось ему такое времяпрепровождение или нет, но, как бы то ни было, он приходил в бар снова и снова. Садился на свое излюбленное место, тихонько потягивал свой виски и где-то через час уходил.
Однажды я спросила, кем он работает. Вместо ответа он хриплым, ломающимся голосом поведал, что несколько лет назад был разнорабочим на острове Хатэрума, на самом юге Окинавы. «Фонарей на острове мало, и после наступления темноты там ничего не видно — ни неба, ни моря, ни земли, ни людей. Остаются только звуки, — тихо, задумчиво начал он. — В определенные дни на остров приплывали корабли и доставляли все необходимое. Едва в темноте на горизонте появлялись корабельные огни, мужчины с криками бросались в воду, поднимая фонтаны брызг». — «И вы… тоже бросались в воду вместе с ними?» — спросила я. Наверное, тогда я назвала его по имени, которого сейчас не помню. «Нет, — ответил он, — я в такие моменты не мог сдвинуться с места. Меня пугало море». Он рассказал, что прожил на этом острове некоторое время, но отношения с другими рабочими как-то не ладились, его стали избегать, и в конце концов ему пришлось уехать.
В следующий раз он пришел к нам с тряпочной сумкой, полной книг, — настолько хрупкий, что казалось, звуки караоке вот-вот собьют его с ног. Набитая битком новенькая белоснежная сумка выглядела так, будто в ней находится деревянный ящичек с прахом дорогого покойника. Все тем же тихим, еле слышным голосом он проговорил: «Возьми себе, если хочешь», оставил книжки и ушел. В некоторых книгах остались подчеркивания, кое-где попадались заметки мелким убористым почерком. Их автор как будто едва водил карандашом — чтобы прочитать, приходилось напрягать глаза. Шум волн. Темная-темная ночь… Я представляла, как он сидел там, на острове, и наклонялся еще ближе к книге, чтобы подчеркнуть предложение, которое особенно запало ему в душу.
Все равно я страшно радовалась, что мне как по волшебству досталось столько книг. В порыве благодарности я купила парню кружку, чтобы вручить ему, когда он снова наведается к нам. Но он больше не появлялся, и кружка так и стояла нераспакованная в одном из шкафчиков нашего бара. Интересно, что с ней сейчас?..
— Смотри, как страницы пожелтели. Это старые книги. Новые вон там, наверху. Ой, сколько пылищи…
Я подсела к Мидорико, продолжающей внимательно разглядывать корешки книг, взяла с полки «Стену» Сартра и перелистала. Вроде бы в ней был рассказ, сюжет которого я уже забыла, но в памяти осталась сцена: обессилевшие мужчины стоят в ряд на пустыре, а напротив них — расстрельная команда. А может, в рассказе и не было такого эпизода. Если я что и помнила оттуда наверняка, так это последнюю реплику одного из героев: «Я хохотал так неудержимо, что из глаз хлынули слезы»[4]. Полистав книгу, которую не открывала уже как минимум лет десять, я удостоверилась, что эти слова действительно там есть — вот они, все там же, на самом краешке страницы, завершающей рассказ. Некоторое время я рассматривала запомнившуюся фразу, а потом поставила книгу на место и, вспомнив, что Мидорико любит читать, предложила: «Если что-то понравится, забирай, не стесняйся. Потом дома почитаешь». Не отлипая от кресла-мешка, девочка уперлась ногами в пол, ловко развернулась и принялась рассматривать книги в другой секции шкафа.
— А еще Нацу у нас настоящий писатель, представляешь! — сообщила Макико дочери, сдавливая бока опустевшей пивной банки.
Мидорико тут же оглянулась на меня, распахнув глаза, в которых блестел неподдельный интерес.
— Нет-нет, никакой я не писатель! — Я поспешно замотала головой, мысленно ругая Макико: ну зачем было об этом упоминать…
— Эй, не отпирайся, ты же пишешь книжку!
— Пишу, но все никак не допишу… то есть, как бы так сказать… не получается у меня.
— Да ладно тебе, я же знаю, как ты стараешься! — надула губы Макико, а потом снова повернулась к дочери и гордо заявила: — Нацу просто гений!
— Какой из меня гений… — Меня уже начинал раздражать этот разговор. — Ничего особенного я не делаю. Кое-что пытаюсь писать, конечно, но это пока так… хобби.
— Ну, не знаю, не знаю… — недоверчиво произнесла Макико, наклонив голову набок и слегка усмехнувшись.
Она, конечно, не хотела меня задеть. Мне стало стыдно за то, что я так резко отреагировала, а еще неприятно и даже больно от собственных слов про хобби.
Является ли то, чем я занимаюсь, писательством, вопрос открытый. Но все равно, когда я пишу, в уголке сознания всегда маячит мысль: я — писатель. Для меня все серьезно. Конечно, со стороны это может выглядеть бессмысленной тратой времени. И кто знает — может быть, в конечном счете оно и правда не принесет миру никакой пользы. Но мне все-таки не стоило называть словом «хобби» то, чем я занимаюсь всерьез. Я совершила непоправимую ошибку.
Писать — радость. Хотя нет, не так. Это нечто гораздо большее, дело всей моей жизни — по крайней мере, я так чувствую. Я действительно верю, что это — то единственное, ради чего я появилась на свет. И даже если окажется, что таланта у меня нет, даже если то, что я пишу, будет никому не нужно, я не могу просто взять и перестать писать.
Конечно, я понимаю, что удача, трудолюбие и талант в жизни сложно различимы. Понимаю и то, что моя жизнь — только крошечная капля в огромном море, и на самом деле мир никак не изменится от того, напишу я в итоге книжку или нет, признают меня как писателя или нет. Книг и так уже бесчисленное множество, и, если не удастся добавить к ним свою, это еще не повод для грусти или сожаления. Я все прекрасно понимаю.
Но тут перед глазами всякий раз всплывают лица Макико и Мидорико. Наша квартира с горой грязного белья на
