class="p">Мы должны это сделать, и чем скорее, тем лучше. Это нелегко. Хижина — единственное безопасное место, единственный дом, который у нас был, на протяжении многих лет.
На протяжении всей жизни Рины.
Идея переезда все еще так велика и пугает меня, что я пока не могу осмыслить все детали, связанные с ней.
Вместо этого я слушаю, как Рина трещит обо всем, что мы говорили и делали сегодня. Она сидит между мной и Зедом на переднем сиденье пикапа. Примерно через двадцать минут непрерывной болтовни она сдувается, как лопнувший воздушный шарик. Она широко зевает, кладет голову мне на плечо и меньше чем через две минуты крепко засыпает.
Я обнимаю ее за плечи, чтобы принять более удобное положение. Зед смотрит на нас, уголки его губ слегка приподнимаются.
— Наконец-то она выдохлась, — говорю я, слегка меняя позу, потому что мне вдруг становится не по себе.
— Да уж.
Он продолжает бросать на нас короткие взгляды, и я бы хотела, чтобы он этого не делал. Мне хочется поежиться.
Последние десять минут поездки мы молчим. Я понятия не имею, что сказать, а Зед не заводит разговор. Мы пробираемся по грунтовой дороге к хижине в темноте. Вокруг все зловеще одиноко, когда он подъезжает к дому и ставит грузовик на парковочный тормоз.
Я все еще чувствую, что должна что-то сказать. Наш предыдущий разговор каким-то образом изменил отношения между нами. Но мой мозг опустел. Я смотрю на Зеда в свете лампочек на приборной панели.
Он слегка приподнимает брови. Ждет.
Покачав головой, я отказываюсь от попыток сформулировать то, что все еще представляет собой бессвязный бардак в моей голове.
Он выключает двигатель и вылезает из грузовика. Мы с Дружком делаем то же самое. Зед подходит и осторожно вытаскивает Рину вслед за мной, неся спящую девочку в хижину.
Мы укладываем ее в постель, а затем закрываем дверь спальни, когда выходим из комнаты.
Я оглядываюсь по сторонам, нуждаясь в каком-то занятии, но не нахожу ничего очевидного.
Зед прочищает горло. Засовывает руки в карманы джинсов.
Что бы я в нем ни чувствовала, это заставляет меня нервничать еще больше. Я иду на кухню и беру кухонное полотенце, чтобы протереть столешницу. Там уже чисто. Зед стал лучше убирать за собой, а я аккуратный человек и люблю, чтобы вокруг было чисто. В хижине редко бывает беспорядок.
Но мне нужно чем-то занять руки, поэтому я решаю вытереть столешницу.
— Мы можем разгрузить грузовик завтра утром, — говорит Зед, наклоняясь, чтобы снять ботинки. — Нет смысла возиться с этим сегодня вечером.
— Да. Я тоже так посчитала.
Протирать. Протирать. Протирать. Я — машина для протирания.
Зед наливает немного воды в тазик и снимает фланелевую рубашку. Под ней у него надета майка, но он не снимает ее, пока моет руки и лицо водой.
Я стараюсь не смотреть на него, сосредоточившись на том, чтобы отмыть вымышленное грязное пятно на столешнице.
Когда я замечаю, что мне слишком интересно наблюдать за тем, как он протирает кожу полотенцем, я решаю, что разумнее всего было бы покинуть помещение. Я выхожу на улицу, чтобы воспользоваться туалетом.
Я бы осталась на улице подольше, но несколько звуков в лесу пробуждают во мне инстинкт самосохранения, поэтому я быстро возвращаюсь в дом.
Не говоря ни слова, Зед выходит вслед за мной — вероятно, по тем же причинам. Поскольку меня беспокоят эти звуки, я стою в открытой двери хижины и жду его.
— В чем дело? — спрашивает он, когда возвращается, подтягивая джинсы, так как они слишком сильно сползают с его бедер.
— Ничего. Просто мне показалось, я что-то услышала, — я киваю в сторону леса.
Он поворачивается, чтобы посмотреть на темные деревья, окружающие хижину. Мы оба стоим и прислушиваемся, но я больше не слышу никаких звуков.
— Наверное, это было какое-то мелкое животное, или птица, или что-то в этом роде. Звук был не такой, как у медведя.
— Хорошо, — он еще какое-то время вглядывается в темноту, пока, наконец, слегка не качает головой. — Возможно, так и есть.
Он кладет руку мне на спину, чтобы вернуть меня в дом. Это не настойчивый жест. На самом деле я сомневаюсь, что он вообще осознает это. Но прикосновение его руки словно обжигает меня. Я отчетливо осознаю это.
Я отхожу в сторону, якобы для того, чтобы снять обувь и носки. Затем подхожу к тазу с водой, которую он налил ранее, и использую ее, чтобы вымыть руки и лицо.
Мои волосы все еще заплетены во французские косички. Они достаточно аккуратные, так что нет смысла их переделывать.
Зед запирает хижину и присаживается на край своей кровати.
Я стараюсь не смотреть в его сторону. Я должна пойти в спальню и лечь в свою постель. У всех нас был долгий день. Я должна быть уставшей. Может, после сна я почувствую себя лучше.
Вместо того чтобы лечь спать, я подхожу к кухонному столу и снова начинаю вытирать.
Я босая, но на мне джинсы и белая футболка в обтяжку. Бюстгальтера на мне нет. Мою грудь не назвать особенной, но она и не такая уж плохая. Она упругая и округлая, и ее заметно видно под тонкой тканью топа.
Интересно, замечает ли Зед мои груди. Нравятся ли они ему.
У меня всегда были полные бедра, и раньше я считала их слишком широкими. Теперь мне даже нравятся их изгибы. Мне кажется, что Зед смотрит на мою задницу, но, скорее всего, это мое воображение. Я просто остро ощущаю свое тело.
И его тело.
У него очень красивое тело. Я хочу прикоснуться к нему прямо сейчас.
Что, черт возьми, со мной не так? Я совсем сошла с ума.
Я все еще оттираю невидимое пятно, когда Зед внезапно взрывается:
— Черт возьми, Эстер. Ты притащишь сюда свою задницу?
Я замираю. Затем медленно поворачиваюсь, все еще держа в руке кухонное полотенце.
— Что?
— Просто иди сюда.
Я кладу полотенце и аккуратно расстилаю его на раковине, чтобы оно высохло. Затем делаю шаг к нему.
— Зачем?
— Ты знаешь зачем.
— Немного самонадеянно, не так ли? Если предположить, что у меня на уме что-то подобное.
— Если бы ты не думала об этом, то уже была бы в своей постели. Но ты не там. Так что перестань вытирать чертову столешницу и иди сюда, чтобы я мог трахнуть тебя так, как ты хочешь.
Я сглатываю, мои щеки горят.
— Если этого хочу только я…
— Ты прекрасно знаешь, что не только
