что темнота — часть сценария, и потому помалкивал? Да не мог он так считать: сценарии заранее согласовывались с Шуйскому, а тот доводил необходимое до охранников. Чтобы те не приняли врагов тренировочных во врагов настоящих и не разнесли бы их вдребезги: тренажёры денег стоят.
По программе мы должны были доставить куклу-заложницу к лифту, вот и сказка вся. Никакого повсеместного отключения освещения в планах не значилось и, следовательно, охранник должен был принять меры: позвать нас.
А если не зовёт, то…
— Эгей, как вы там? У нас авария маленькая — раздался голос. Громкий голос, уверенный. Вот только это не охранник. С охранником я говорил, пусть и немного, и голоса спутать не мог.
Я положил Вике палец на губы — молчи, мол.
Она молчала.
— Мы сейчас к вам идём. Увидите свет, и ко мне — продолжил некто.
Мы, Николай Второй, понимаешь. Еще одно подтверждение: охранник-то один был.
Вот именно, что был. А что с ним стало? И что станет с нами?
Последнее — как раз мое дело.
Выглядывать в коридор я не стал. Дверь и без того открытая, что нужно — увижу. Фонарь поберегу. Пусть охрана фонари включает, ей ведь бояться нечего.
Но не торопятся. Тёпленькими хотят взять, в буквальном смысле, используя прибор ночного видения. Может, не желают, чтобы их видели в лицо. Или меня опасаются, мало ли что.
А у меня глаза да уши. И пистолет. Неспециалисты зря недооценивают пневматическое оружие, да и некоторые специалисты тоже. Ну да, скорость полета пули дозвуковая. Так это ж как раз то, что нужно. Пуля летит тихо, звук выстрела негромкий. Да, бронежилет не пробьёт, и за километр не улетит но кто ж из пневматического пистолета стреляет в бронежилет за километр?
В общем, не зря я взял с собой не спортивный пистолет, а специальный. С виду и не различишь, с виду для приверженцев огнестрела всё — игрушки, но разница все-таки есть.
— Эй, что там у вас случилось? Давайте-ка прекращать пятки-молчанки, команда дана — Викторию Алексеевну срочно к отцу, — и, после коротенькой паузы: — Немедленно.
Вот это уже перебор. И полное отключение света, и мы, Николай Второй, и, наконец, «немедленно».
Не тот человек Алексей Романов, чтобы добавлять «немедленно». Потому что оно, «немедленно», и без того подразумевалось в конце каждой его просьбы, тем более — приказа.
Мы продолжали молчать.
Тихий, на пределе моего слуха, диалог. Значит-таки их двое.
Потом диалог смолк, но послышались шаги. Ну, нельзя в такой обуви идти тихо, да еще по бетонным коридорам.
Шли быстро: время поджимало. Должно было поджимать, если Замок по-прежнему под контролем Романова. План А — расстрел над озером — провалился, в дело вступает план Б: взятие в заложницы дочери Романова. А, может, и её убийство. Меня-то убьют во всяком случае. Буду считать так. Имею право. В меня над озером тоже стреляли и пригнуться не просили.
Шаги ближе и ближе. И по-прежнему темно. Раз не включают фонари, подозревай худшее.
Судя по всему, действовали они просто: заглядывали в камеры. Как и мы до них. Что ж, исход известен: злодей убит, заложница спасена. Постараемся изменить ход истории.
А как его изменишь? Да просто: ведь придуманный злодей стрелял холостыми, а у меня всё по-настоящему. Вот и разница.
Разница была и в другом: одно дело — картонный злодей и кукла, иное — мы с Викой. Но во всем ищите радости, печали сами отыщутся.
Шаги громче и громче. Вот охранники — охранники ли? — заглянули в соседнюю камеру. Молча, не переговариваясь. Верно, тактическими знаками обмениваются — два пальца вверх, один в сторону и тому подобное.
Мы бы тоже обменялись, да только не учили их пока, тактические знаки. А хоть бы и учили: в темноте, без прибора ночного видения толку в знаках мало.
Теперь очередь была за нами.
Я смотрел не на вход, а чуть в сторону. И, как только в проеме показался силуэт, выстрелил. Всерьез. В очень уязвимое место — в шею. Полной уверенности, что попал, не было — я же видел нечеткое пятно, а не фигуру, потому выстрелил дважды.
Нет, попал: рука вскинулась к горлу, инстинктивно пытаясь унять кровь, но поди, уйми, если задета яремная артерия. Или хотя бы вена. Да любой сосуд на шее — не сахар, спросите хирургов. А тут ещё и трахея пробита, не зря я стрелял дважды.
В общем, покуда он цеплялся за жизнь, я выскочил в коридор, поскольку ждать хорошего не приходилось: начнут стрелять на упреждение, не жалея патронов, пойдут рикошеты… Нет, ждать никак нельзя.
Выскочил я не абы как, вот он я, стреляйте на поражение. Нет, прыгнул с низкого старта, поближе к пораженному. Если что, за ним и укрыться можно.
Так и вышло: я прыгнул, выстрелил, приземлился, выстрелил, укрылся, выстрелил. Все, пора перезаряжать пистолет. К счастью, второй пошел вслед за первым. Умирать. Никакой романтики — хрипы, судороги, потому кино нас щадит и показывает крайне сокращенный вариант.
Перезаряжал я наощупь, недаром столько тренировался. Пули, баллончик. Перезаряжаю, а головой верчу. Нет, никого не видно и не слышно. Да и вряд ли бы послали за нами целый отряд, ни к чему.
Я все-таки включил фонарик — на минимуме, в четверть свечи. Посмотрел на умирающих. Узнал. Оба — люди Шуйского, но с нами прежде не пересекались.
И вот — пересеклись.
Я вернулся в камеру, пошел к Вике.
— Теперь идем к лифту, — сказал я внятным шепотом.
— А… А эти…
— Эти свою роль отыграли, — ответил я, взял Вику за руку и провел мимо тел так, чтобы она миновала кровь. Кровь в темноте я вижу хорошо — пока не остыла. Потом только по запаху.
Мы дошли до лифта. Так и есть: наш охранник лежал в стороне, мертвый. И остыть он не успел, и крови вокруг было чуть, но мертвого почуять может каждый ребенок. Взрослые, бывает, и разучиваются.
Пришлось включить фонарь.
Вика, следует признать, не испугалась.
— Зачем? — спросила только.
— Знать, не из продажных оказался. Открой лифт, пожалуйста.
Лифт открывался не карточкой, а теми же часами. Приложил циферблат к красненькому окошку, и вся премудрость. Вика так и поступила.
Раскрылась дверь, и мы вошли вовнутрь. Куда, хозяин, ехать?
Лика набрала комбинацию 314. Что-что, а число «пи» забыть трудно — если когда-нибудь знал.
— Это особый этаж отца, — сказала она. — Туда чужие попасть не могут.
Я не
