Читаем без скачивания Первая версия - Фридрих Незнанский

—        Мы, конечно, кое-что о нем знаем, — сказал я, стараясь не показать, что знаем мы мало. — Но вы-то знаете его давно, причем могли наблюдать в экстремальных ситуациях.

—        Н-наб-блюдать... Эт-то в-в-вы хорошо с-с-сказ-за-ли... — с горечью заметил Петя.

Похоже, Петя всерьез интересовался Буцковым, потому как достаточно подробно знал армейскую часть его биографии. Свой рассказ он начал издалека.

Старший лейтенант Андрей Буцков попал в Афганистан, можно сказать, по собственному желанию. К тому времени он занимал довольно бессмысленную, но спокойную должность помощника по комсомольской работе начальника политотдела пехотного полка, дислоцированного на окраине тихого Таллина. Тогда еще Таллин был советским и второе «н» к окончанию своему присоединить не успел.

Буцкову светила обычная и спокойная политотдельская карьера — замполит батальона (роту он уже благополучно проскочил, отсидевши в штабе), заместитель начальника политотдела полка, Военно-политическая академия имени Ленина, что в Москве рядом с Театром Моссовета и Концертным залом Чайковского, а там, глядишь, и в самой Москве можно было бы зацепиться. Остаться в Москве при Генштабе, в Главном политуправлении или в Минобороны считалось едва ли не пределом мечтаний.

Но жизнью человека, особенно военного, часто распоряжаются обстоятельства, от него не зависящие. Как ни ненавидел Буцков заступать в наряд дежурным по части, все-таки ему раз в пару месяцев ускользнуть от этой противной обязанности не удавалось. Солдаты были бестолковы, особенно из Средней Азии, так что дежурить приходилось всерьез: обходить несколько раз за ночь караулы, вытаскивая заснувших бойцов из кабин автомобилей в автопарке, спать, если это можно так назвать, в маленькой, тесной дежурке на жестком топчане, не снимая сапог. И переживать всякие иные «прелести».

В тот, последний раз, он заступил дежурным вместо запившего Карасева. Пил Карасев, а «лавры» пожинал Буцков.

Молоденький солдатик по фамилии, кажется, Нурмухаммедов ему сразу не понравился: забитый, грязный, с затравленным взглядом — из тех, кого в армии называют «чмо». Другие солдаты из караула, а уж тем более сержант Буздаков, караулом командовавший, шпыняли его, особо не стесняясь даже присутствия Буцкова. Той ночью все и случилось.

«Чмо», когда его, как рассказывали потом бойцы, во время полагавшегося ему отдыха заставили счищать снег с территории перед караулкой, в отчаянии и полном обалдении расстрелял полмагазина в сослуживцев. Он громко орал что-то на своем тарабарском языке, и слезы заливали его лицо. Он убил двух рядовых и ранил ефрейтора. Потом с автоматом убежал за ворота части.

Полк подняли в ружье.

Но никаких особых мер не понадобилось. Нурмухаммедов никуда уходить не собирался, просто сидел среди голых холодных кустов напротив части и выл, зажав между коленями автомат. Буцков, совсем не прячась, только держа правую руку на раскрытой кобуре, подошел к нему и отобрал автомат.

Потом был, как водится, показательный суд. Нурмухаммедову дали несколько лет дисбата, приняв во внимание, что он был в состоянии аффекта. В тот же дисбат загремел и сержант Буздаков за «неуставные отношения».

Больше всех пострадал, не считая убитых, сам Буцков. У него оставался один выбор: или сгнить заживо в какой-нибудь островной роте, или писать рапорт в Афганистан. Афган тогда все списывал.

—        А ты как попал в Афган? — спросил я Петю, который нервно закурил.

Я чувствовал, что ему необходима небольшая передышка. В моем представлении его образ веселого щенка совсем не вязался со страшной войной, тем более что мальчик был явно из приличной семьи. Впрочем, не такой уж он и мальчик.

—        К-как попал? К-как все. Забрили — и под ружье. Я учился тогда на журфаке, на втором курсе. Одна сволочь меня с «Архипеллагом» з-заложила. Тогда в Сибирь за ч-чтиво уже не ссылали, н-но из университета п-поперли к-как миленького. «Милые люди» из П-пятого уп-правления предлагали п-помочь. Но уж очень мне этого н-не хотелось. Тогда-то они и п-пообещали п-пристроить меня в Афган. И п-пристроили...

И Петя продолжил свой рассказ.

Зотов был в Афганистане уже третий месяц, когда их роту принял старший лейтенант Буцков вместо убитого во время патрулирования дороги в Кабул капитана Елисеева. Историю Буцкова, «переквалифицировавшегося» из помощников по комсомолу в командиры боевой роты, Зотову рассказал замполит капитан Егоров, с которым Зотова связывали дружеские отношения. Во-первых, когда рядышком лежишь под огнем, отношения завязываются сами собой. Во-вторых, даже в Афгане никто не отменял обязательность комсомольских собраний, а точнее их протоколов. Собраний как таковых практически не было, а протоколы с потрясавшей Егорова изобретательностью сочинял Зотов. Он же оформлял «Боевой листок» и писал для него заметки.

Поначалу Буцков пытался навести «порядок», в понятие которого у него прежде всего входило запрещение «травки». Но это его желание встретилось с таким невиданным упорством подчиненных, что он быстро понял: если слишком настаивать, то в какой-нибудь случайной перестрелке с «духами» можно получить целенаправленную «шальную» пулю в затылок. Со временем он и сам пристрастился к «травке», но всегда знал меру.

В ту пору в их краях стояло относительное затишье. Основные боевые действия переместились к югу. В задачу роты Буцкова входило постоянное патрулирование дороги и иногда — сопровождение грузов, следовавших на Кабул. Как и всякое затишье во время войны, оно оказалось чреватым самыми неожиданными последствиями.

Рота дислоцировалась в чистом поле: большие армейские палатки, автопарк, склад ГСМ, хилая «колючка» вокруг, пять караульных постов. Ближайшее селение, в которое, по слухам, регулярно наведывались «духи», находилось в шести километрах к востоку от расположения роты.

Тот черный день, точнее, черная ночь случилась с субботы на воскресенье. Так совпало, что в субботу пригнали цистерну с водой для бани, а у знакомых водителей из большого каравана бойцы прикупили спирт. К ночи подрались знатно.

Буцков загонял бойцов в палатки под дулом пистолета. Замполит накануне уехал в Кабул, а Буцкову надо было обязательно попасть в расположение полка. Телефонистки обещали ему почти стопроцентный разговор с Ивановом, где жили его старенькие родители, — отец тяжело болел. За себя он оставил лейтенанта Долю.

Этот Доля был примечательная личность. Он окончил Московский институт связи с отличием, а в армию попал обыкновенным двухгодичником. К удивлению начальства узла связи Генштаба, куда Игоря Долю взяли, как классного специалиста по радиооборудованию, этот лейтенантик написал рапорт с просьбой послать его в Афганистан. Там он стал командиром взвода связи — вся-то связь была полторы радиостанции.

Другие офицеры, вырвавшись в Кабул, волокли с его базаров все что ни попадя и отправляли в Союз (попутно не брезгуя и «трофеями»). Доля же привозил из Кабула книги, которые покупал в Военторге, и хороший одеколон.

Но главной страстью Доли было оружие.

Он разбирался во всех моделях и модификациях. Назубок знал даже то, что никогда не попадало ему в руки. Еще Доля был великолепным стрелком, и если был не в наряде, то два часа в день упражнялся в стрельбе по учебным мишеням.

Буцков на Долю мог положиться. Во-первых, лейтенант не пил, а во-вторых, его если и не уважали, то побаивались.

Однажды он пытался загнать в палатку быкоподобного, обкурившегося «травки» украинца Лeбядко. Тот куражился, орал гадости про москалей (не совсем по адресу, так как Доля по происхождению был из хохлов), сам не спал и другим не давал. Веселился, в общем. Худенький Доля достал свой ПМ и выстрелил три раза в землю.

Одна пуля легла ровно между подошвами огромных сапог Лебядко, вторая справа, третья слева — в сантиметре от ноги. Всю дурь словно ветром выдуло из головы Лебядко. На следующий день он приходил извиняться, видимо сильно его пробрало.

Когда Буцков уехал, а вся рота, чистая и благостная, рассредоточилась по палаткам и укромным местам, с удовольствием попивая водочку, Доля, положив перед собой на стол два пистолета, сидел в командирской палатке и читал «Преступление и наказание» Достоевского. Как раз на сцене первого разговора Раскольникова со следователем Порфирием Петровичем прибежал начальник караула сержант Ерменин:

—        Товарищ лейтенант, там два аборигена пришли. Лекарства просят. Или пожрать. Мы не поняли.

Оказалось, изможденный седобородый старик и пацан лет двенадцати просили бинты. Якобы мать мальчика, дочь старика, руку порезала.

—        Могли бы и тряпкой перевязать, — пробурчал Доля и распорядился выдать пару пакетов.

Глаза незваных гостей так и шныряли по территории лагеря, но об этом вспомнили только потом.