меня, я возьму индейку.
— Да, сэр, индейка очень хорошая. Есть прекрасные цыплята, еще совсем горячие. Emile, mon ami, cherchez-moi un d’ces petits poulets dans la cuisine.
Мадам Риго говорила точно оракул, неподвижно восседая на своей табуретке за кассой. Мужчина обмахивался широкополой соломенной шляпой с клетчатой лентой.
— Жарко сегодня, — сказала мадам Риго.
— И как еще!.. Знаешь, Нора, лучше было бы поехать на Кони-Айленд,92 чем задыхаться в городе.
— Билли, ты же знаешь очень хорошо, почему мы не можем поехать.
— Довольно тебе хныкать. Я же тебе говорю: в субботу все будет в порядке!
— История и литература… — продолжал Эмиль, когда покупатели ушли, унося цыпленка и оставив мадам Риго полдоллара серебром (она тут же заперла их в кассу). — История и литература учат нас, что бывает дружба… что иногда встречается любовь, достойная доверия…
— История и литература, — смеясь, пробурчала мадам Риго, — хорошая штука.
— Но разве вы никогда не чувствовали себя одинокой в этом большом, чужом городе? Так все тяжело! Женщины глядят вам в карман, а не в сердце. Я не могу это больше выносить.
Широкие плечи и толстые груди мадам Риго заколыхались от смеха. Ее корсет затрещал, когда она, смеясь, поднялась с табурета.
— Эмиль, вы красивый малый, и притом вы настойчивы. Вы далеко пойдете… Но я никогда не отдам себя снова во власть мужчины. Я слишком много страдала. Никогда — даже если бы вы пришли ко мне с пятью тысячами долларов.
— Вы очень жестокая женщина!
Мадам Риго снова засмеялась.
— Пойдемте, вы мне поможете закрыть магазин.
Тихое, солнечное воскресенье висело над городом. Болдуин сидел в своем бюро без пиджака, читая юридический справочник в кожаном переплете. Изредка он делал на листке заметки твердым, размашистым почерком. В знойной тишине громко прозвонил телефон. Он дочитал параграф и снял трубку.
— Да, я один. Если хотите, зайдите. — Он повесил трубку. — Будь ты проклята! — пробормотал он сквозь зубы.
Нелли вошла не постучавшись. Он шагал взад и вперед перед окном.
— Хелло, Нелли! — сказал он не поднимая глаз.
Она стояла, глядя на него.
— Слушай, Джордж, так не может продолжаться.
— Почему нет?
— Мне тяжело все время притворяться и обманывать.
— Ведь никто же ни о чем не догадывается — так?
— О, конечно, нет.
Она подошла к нему и поправила ему галстук. Он нежно поцеловал ее в губы. На ней было красновато-лиловое платье с воланами и голубой зонтик в руке.
— Как дела, Джордж?
— Чудесно! Знаешь, ты принесла мне счастье. Я получил массу хороших дел и завязал очень ценные знакомства.
— Зато мне это принесло мало счастья. Я не решилась даже пойти на исповедь. Священник подумает, что я стала язычницей.
— Как поживает Гэс?
— Носится со своими планами. Можно подумать, что он заработал эти деньги, — так он ими гордится.
— Послушай, Нелли… а что, если ты бросишь Гэса и станешь жить со мной? Ты могла бы развестись с ним, и мы бы обвенчались. Тогда все было бы в порядке.
— Глупости! Ты об этом всерьез не думаешь.
— Все-таки стоит, Нелли, честное слово.
Он обнял ее и поцеловал в твердые, неподвижные губы. Она оттолкнула его.
— Я не затем пришла сюда. О, я была так счастлива, когда шла по лестнице… хотела увидеть тебя… А теперь вам заплачено, и дело с концом.
Он заметил, что завитки на ее лбу распустились. Прядь волос висела над бровью.
— Нелли, не надо расставаться врагами.
— А почему нет, скажите пожалуйста?
— Потому что мы когда-то любили друг друга.
— Я не собираюсь плакать. — Она утерла нос маленьким платком, свернутым в комочек. — Джордж, я начинаю ненавидеть вас… Прощайте!
Дверь резко захлопнулась.
Болдуин сидел за столом, покусывая кончик карандаша, ощущая летучий запах ее волос. У него першило в горле. Он закашлялся. Карандаш выпал у него изо рта. Он стер с него слюну носовым платком и сел в кресло. Он вырвал исписанный листок из блокнота, прикрепил его к стопке исписанных бумаг. Он начал на новом листе: «Решение Верховного суда штата Нью-Йорк…» Внезапно он выпрямился и опять закусил кончик карандаша. С улицы донесся долгий, мрачный свист поезда.
— Ах, это поезд, — сказал он вслух.
Он опять начал писать размашистым, ровным почерком: «Иск Паттерсона к штату Нью-Йорк… Решение Верховного…»
Бэд сидел у окна в Союзе моряков. Он читал газету медленно и внимательно. Около него два человека со свежевыбритыми, красными, как сырое мясо, лицами, скованные крахмальными воротничками и синими костюмами, шумно играли в шахматы. Один из них курил трубку. Когда он затягивался, она всхлипывала. За окном нескончаемый дождь сек широкий, мерцающий сквер.
«Банзай!» — кричали маленькие серые солдаты четвертого японского саперного батальона, наводя мост через р. Ялу…93 (Спец. корреспондент «Нью-Йорк геральд».)
— Шах и мат, — сказал человек с трубкой.
— К черту! Пойдем выпьем. В такую ночь невозможно быть трезвым.
— Я обещал моей старухе…
— Знаю я твои обещания! — Огромная, багровая, густо поросшая желтым волосом лапа сгребла шахматы в ящик. — Скажешь старухе, что ты выпил, чтобы не простудиться.
— И я не совру.
Бэд видел, как их тени мелькнули под дождем мимо окна.
— Как вас зовут?
Бэд быстро отвернулся от окна, спугнутый пронзительным, квакающим голосом. Он глядел в яркие, синие глаза маленького желтого человечка: лицо жабы, широкий рот, выпученные глаза и жесткие, курчавые, черные волосы.
Бэд стиснул зубы.
— Мое имя Смис. А в чем дело?
Маленький человек неуклюже протянул ему квадратную, мозолистую ладонь.
— Очень приятно. А я Мэтти.
Бэд невольно протянул ему руку. Тот пожал ее так сильно, что Бэд поморщился.
— А дальше как?
— Просто Мэтти. Лапландец Мэтти… Пойдем, выпьем.
— Я пуст, — сказал Бэд. — Гроша медного нет.
— Ничего. У меня много денег, берите!
Мэтти сунул обе руки в карманы толстой полосатой куртки и показал Бэду две пригоршни ассигнаций.
— Спрячьте ваши деньги… А выпить я с вами выпью.
Пока они дошли до бара на углу Пэрл-стрит, локти и колени Бэда промокли насквозь. Холодная струйка дождя сбегала по его спине. Они подошли к стойке, и Лапландец Мэтти выложил пятидолларовую бумажку.
— Я угощаю всех! Я счастлив сегодня.
Бэд набросился на даровую закуску.
— Сто лет не жрал, — пояснил он, возвращаясь к стойке за выпивкой.
Виски жгло ему горло, сушило мокрое платье. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, идущим играть в бейсбол в субботу вечером.
— Молодец, Лапландец! — крикнул он, похлопывая маленького человечка по широкой спине. — Теперь мы с тобой друзья.
— Завтра мы с тобой садимся на пароход и уезжаем вместе. Что ты на это скажешь?
