раньше я, на краешке стола. Я, наклонив голову, снова выслушал рассказ о том, как он общался с Брандом и попытался его спасти. На сей раз Рэндом излагал события более сжато, не вдаваясь в описание своих чувств и сомнений, которые, однако, виделись мне вполне отчетливо. Ощущали их и остальные – воцарилось молчаливое понимание. Я это предвидел и именно поэтому хотел, чтобы первым говорил Рэндом. Если бы начал я и принялся выкладывать свои подозрения, родственнички наверняка решили бы, что это старая добрая традиция выгораживать себя, любимого – после чего засовы на дверях их сознания с лязгом защелкнулись бы. А так, даже понимая в общем, что Рэндом рассказывает все это с моей подачи, они выслушают его и задумаются. Будут перебирать версии, пытаясь угадать, чего ради мне понадобилось созвать их всех. И я выиграю время, необходимое для того, чтобы успели пустить корни те предпосылки, на которые можно будет опереться грядущим доказательствам. А еще они будут гадать, сумеем мы представить доказательства или нет. Кстати, это и мне небезынтересно.
Словом, я ждал и смотрел, как все слушают Рэндома, – бесполезное, но неизбежное занятие. Даже не подозрительность, а элементарное любопытство требовало, чтобы я следил за лицами своих милых родственников, за их реакциями, догадками. За лицами, которые мне были знакомы ближе кого бы то ни было, насколько я вообще могу быть с кем-то знаком. И конечно же, на лицах этих я ничего не увидел. Вероятно, правы те, кто утверждает, что по-настоящему ты смотришь на человека лишь при первой встрече, а далее просто узнаешь его по уже отпечатавшемуся в памяти ментальному слепку. Мозги у меня достаточно ленивы, чтобы это походило на правду, способность к абстрагированию плюс нежелание заниматься рутиной позволяют избегать лишней работы. На сей раз я заставил себя наблюдать внимательнейшим образом, и все равно ничего не вышло. Джулиан напялил обычную свою маску ленивого удивления. Жерар, казалось, одновременно зол, поражен и задумчив. Бенедикт слушал мрачно, скептически. Ллевелла сидела печальная и непроницаемая, как всегда. Дейдра слушала как бы вполуха, Флора – с молчаливым согласием, а Фиона приглядывала за всеми, включая и меня, составляя собственный каталог реакций.
Речь Рэндома безусловно произвела впечатление. Никто себя, конечно, не выдал, но скука пропала, а прежние подозрения уступали место новым. Всем нашим было интересно. Даже увлекательно. И, разумеется, у всех возникли вопросы – сперва несколько, потом целый поток.
– Погодите, – прервал я родственников. – Пусть закончит. Кое-что прояснится в процессе. Об остальном спросите потом.
Кто-то кивнул, кто-то пробурчал что-то под нос, и Рэндом, продолжив рассказ, довел его до конца. То есть до драки с серомордыми громилами в доме Флоры, не забыв указать, что они были той же породы, как тот, что прикончил Каина. Флора подтвердила эту часть истории.
Пришло время расспросов, и я с утроенным вниманием стал следить за братьями и сестрами. Покуда обсуждают рассказ Рэндома, все нормально. Мне было важно избавиться от подозрений, что за происходящим стоит кто-то из наших. Как только это всплывет, разговор переключится на меня и запахнет жареным. Тогда будут произнесены нехорошие слова и создастся настроение, которое мне было вовсе не на пользу. Лучше сперва выложить на стол улики, оттянув само разбирательство на потом. Прижать виновника, если удастся, и укрепить свою позицию.
Так что я смотрел и ждал. Когда почувствовал, что роковое мгновение вот-вот пробьет, я резко остановил часы.
– Мы бы могли обойтись без этих споров и предположений, располагай мы точными фактами, – сказал я. – А факты можно получить прямо сейчас. Для этого я вас всех и собрал.
Сработало. Получилось! Внимание. Готовность, может быть, даже желание сотрудничать.
– Я предлагаю разыскать Бранда и доставить его домой, – торопливо добавил я. – Прямо сейчас. Немедленно.
– Каким образом? – спросил Бенедикт.
– Козыри.
– Я пробовал, – вставил Джулиан. – Ничего не выходит. Нет ответа.
– Речь идет не об обычном способе, – возразил я. – Я просил, чтобы все прибыли сюда с полными колодами. Козыри у всех при себе? – Все дружно закивали. – Отлично. Достаньте Козырь Бранда. Я предлагаю, чтобы мы все вдевятером попробовали одновременно вызвать его.
– Интересная мысль, – согласился Бенедикт.
– Пожалуй, – подтвердил Джулиан, вынимая колоду и тасуя карты. – По крайней мере стоит попытаться. Авось сила и возрастет. Точно не знаю, но вдруг.
Я вынул Козырь Бранда. Подождал, пока это сделают все остальные.
– Давайте-ка по сигналу, – сказал я. – Все готовы?
Прозвучало восемь утвердительных ответов.
– Тогда… приступим. Начали.
Я смотрел на карту. Он был очень похож на меня, только ниже ростом и стройнее. Волосы – как у Фионы. В зеленом костюме для верховой езды, Бранд сидел верхом на белом коне. Когда его запечатлели на карте? Как давно это было? Мечтатель, мистик, поэт… Бранд был то возбужден, то разочарован, то циничен до предела, то, наоборот, открыт нараспашку. Его чувства, казалось, не ведали золотой середины. «Маниакально-депрессивный» – такое определение, пожалуй, не лучшим образом описывает сложный характер Бранда, однако именно в этом направлении стоит двигаться, обозначая множественные вехи тонкостей в процессе. С нынешней колокольни, признаюсь, Бранд порой виделся мне таким очаровательным, внимательным и верным, что я ставил его для себя выше всех остальных родственников. Но порой он же становился таким язвительным, саркастичным и бешеным, что я старался держаться от него подальше, опасаясь, что не удержусь и пришибу гада. Когда мы с ним виделись в последний раз, он пребывал как раз во второй своей ипостаси, а было это незадолго до нашей ссоры с Эриком, что привела к моему изгнанию из Амбера.
…С такими чувствами и мыслями я смотрел на Козырь Бранда, пытаясь дотянуться до него сознанием и волей, открывая место, которое он должен был собою заполнить. И рядом тем же самым занимались и остальные.
Постепенно изображение на карте затуманилось, обрело иллюзию глубины. А потом – знакомый трепет и движение, что всегда символизировало контакт с адресатом. Козырь похолодел в моих пальцах, изображение дрогнуло и оформилось, обретая четкость видения, реальное, драматичное, полное…
Похоже на тюремную камеру. Каменная стена за спиной, солома на полу. Кандалы, прикованные цепью к большому кольцу, вмурованному в стену позади него и над головой. Цепь была довольно длинная, предоставляя определенную степень свободы, чем он сейчас и пользовался, лежа в углу на куче соломы и тряпья. Вот он пошевелился… Волосы и борода у него жутко отросли, лицо сильно исхудало. Одежда превратилась в грязные лохмотья. Похоже, он спал.
Я вспомнил, как сам томился в темнице; вонь, холод, гнусная кормежка, сырость, одиночество – и безумие, которое
