Филаделфия, с трудом выдерживая его взгляд, ответила:
— Да. Мне гораздо лучше.
— Замечательно. Я этого и добивался, — промолвил он и вышел из комнаты.
Филаделфия прикусила губу. Он гладил ее с одной целью: облегчить боль. Это она дала волю чувствам, чем и повергла их обоих в смущение От одной мысли, что она вела себя как самая последняя дурочка, ей опять стало стыдно. Застонав, она уткнулась в подушку, чувствуя себя маленькой беззащитной девочкой.
— Платье вам идет, — сказала миссис Ормстед, утвердительно кивнув.
Филаделфия стояла перед трехстворчатым зеркалом, в то время как Эми, горничная, расправляла ей шлейф. Когда сеньор Таварес принес черное шелковое платье, она даже вообразить не могла, что ей представится случай надеть его, но сейчас считала, что оно как нельзя лучше подходит для театра. Конечно, если бы она жила под своим настоящим именем, то никогда бы не надела такое фривольное платье спустя два месяца после смерти отца.
Ее отец умер. Печаль пронзила сердце Филаделфии, испортив все удовольствие. Как она могла забыть? Как может она быть хоть на минуту счастливой, когда ее отец лежит в холодной темной могиле, а неизвестные лжецы ходят по земле и порочат его память?
Угрызения совести отравляли ей душу. Она дала согласие Эдуардо на этот спектакль с благородной целью, но сделала ли она что-нибудь за это время? Нет. Лишь позволила втянуть себя в целый рад непредвиденных обстоятельств.
— В чем дело, дорогая?
Филаделфия отвернулась, стараясь сдержать слезы.
— Все в порядке, мадам.
— Сомнительно. Вы выглядите так, словно у вас сильный приступ боли. Ваша лодыжка все еще беспокоит вас?
— Oui, — ответила Филаделфия, воспользовавшись подсказкой. — Но я уверена, что боль скоро пройдет.
Хедда с сочувствием посмотрела на нее.
— Я не слишком рано подняла вас с постели? Филаделфия повернулась к ней лицом, и ее шлейф описал круг по полу.
— О нет, мадам, я сама с радостью покинула ее. Мне уже наскучила эта монотонность.
— Ну и хорошо. Вы прекрасно выглядите, мадемуазель Фелис. — Хедда одобрила, как Филаделфия уложила волосы, зачесав их наверх и стянув обручем из шелковых красных роз. — Эми хорошо потрудилась над вашей прической. Мне нравится этот единственный локон, который спадает вам на спину. Что ты говоришь, Эми?
— Мадам, не я укладывала волосы мадемуазель. Она сделала это сама.
— Почему вы сами причесывались? — удивилась Хедда.
— Я редко пользуюсь услугами горничной, — скромно ответила Филаделфия. Не могла же она сказать, что ей не хотелось, чтобы девушка обнаружила, что ее волосы крашеные. — Акбар многое умеет, но парикмахер из него плохой,
— Ах да, Акбар. Где этот несчастный варвар? Эдуардо вышел из тени алькова, где стоял все это время.
— Я ждал, когда мэм-саиб пригласит меня.
Глаза пожилой женщины округлились от изумления. Акбар был одет в своей обычной манере, но на сей раз материя и цвет его наряда были тщательно продуманы. Сюртук из тяжелого алого шелка доходил до колен. Золотистого цвета кушак опоясывал талию, на голове был тюрбан из материи того же золотистого шелка, скрепленный уже знакомым голубым сапфиром. Вместо черных брюк и сапог на нем были белые шелковые брюки, сужавшиеся к лодыжкам, и черные изящные туфли. Но особое внимание Хедды привлекла висевшая на его шее тяжелая золотая цепь, похожая на знак отличия управляющего королевским двором.
Эдуардо медленно подошел к Филаделфии. Она выглядела великолепно и была еще более желанна, чем тогда, когда он впервые увидел ее в этом платье.
— Приветствую вас, мэм-саиб. Я принес ваши драгоценности. — Он достал из кармана колье. — Позвольте мне. — Он торжественно надел его на шею Филаделфии.
— Боже милостивый! — воскликнула миссис Ормстед, когда бриллианты заиграли во всей своей красе.
— Это все, что осталось от моих фамильных драгоценностей, — тихо заявила Филаделфия.
— Le collier de Ronsard (Колье де Роисар (фр.).), — провозгласил Акбар. — Ваша красота еще больше подчеркивает красоту колье, мэм-саиб.
Пожилая женщина острым взглядом окинула пару. Странный разговор между слугой и хозяйкой. Он говорит с ней скорее как любовник. Что же касается его взгляда… Если бы этот человек не исполнял так поспешно каждое желание девушки, то можно было бы не сомневаться: тетя никогда не отпустила бы ее странствовать с ним по свету.
Филаделфия тоже почувствовала горящий взгляд его глаз на своих обнаженных плечах. Чувство, охватывающее ее каждый раз, когда он находился рядом, лишало ее сил и затрудняло дыхание. Но она неправильно истолковала его намерения раньше, и это не должно больше повториться. Никогда.
— Пожалуйста, помоги мне с палантином, Акбар, — попросила она чуть охрипшим голосом.
Но когда его теплые руки, набрасывая палантин, дотронулись до ее тела, она поняла, что снова совершила ошибку, попросив его об этом. Он стоял так близко к ней, что она чувствовала запах его одеколона. Она опять попала под влияние его чар.
— Вы готовы, дети?
Хедда улыбнулась, когда они оба с виноватым видом посмотрели на нее. Очень хорошо, подумала она, пусть им будет стыдно за их телячьи нежности. Хозяйка и ее слуга. Все это прискорбно и опасно. Ни к чему хорошему это не приведет.
Бог не наградил ее детьми, но в ней еще не угас материнский инстинкт. Она точно знала, что сделает. Фелис де Ронсар нуждается в хорошем кавалере, в молодом воспитанном человеке, пусть и с небольшими средствами, который сумеет доказать ей, что Акбар, несмотря на его привлекательную внешность, совсем ей не пара.
Хмурое выражение исчезло с лица Хедды. У нее есть племянник, вернее, сын племянника, компании которого она обычно избегала, ограничивая его визиты только одним днем — днем Нового года. Мальчику, должно быть, сейчас двадцать один год и, если ей не изменяет память, он скоро оканчивает Гарвард. Кажется, его зовут Гарри или Герберт, а может быть, и Делберт. Какое это имеет значение? Она помнит его ребенком с хорошеньким личиком, мягкими каштановыми кудряшками и ярко-серыми глазами. Если его мать не испортила мальчика своими нежностями, а отец — слишком щедрыми карманными деньгами, то он мог бы стать подходящей парой для Фелис. Она постарается как можно быстрее организовать их встречу.
Театр Бута блистал огнями, когда миссис Ормстед остановилась перед арочным входом. Выйдя из кареты с помощью лакея и рассмотрев фасад театра, выполненный в стиле итальянского Ренессанса, Филаделфия пришла к выводу, что это самое красивое здание из виденных ею раньше.
Возглавляемые миссис Ормстед, они прошли сквозь толпу элегантно одетых людей, стоявшую в фойе. Маленький рост Хедды Ормстед компенсировался ее осанкой и величием, на которые толпа немедленно реагировала, освобождая ей проход: Филаделфии тотчас пришло на ум, что перед Моисеем так же расступались воды Красного моря.
