И… шестьсот золотых ржанок за два часа…
— Вот вы неодобрительно относитесь к птицам в клетках, — Онг хигро прищурился, снова скользнула полуулыбка в складках рта. — Я уважаю вашу позицию. Но не забывайте: благодаря нам вольных пернатых в лесах порой становится больше. Джамбул, например, еще недавно жил в основном в джунглях Таиланда. Потом попал в клетки любителей птиц в Малайзии и Сингапуре. Но бывает, вырвется на волю. Поверьте, нам не жалко, когда птица улетает из клетки в леса. Лишь бы не попала к браконьерам и холодным коммерсантам.
Птицы уже не пели. Все чаще хозяева подходили к клеткам и покрывали их чехлами. Птицы любят петь в компании, но все-таки устают — слишком много посторонних. И хозяева щадят их нервы.
Некоторые чехлы рябили пестротой расцветок, но большинство были кремовые и серые. Оказывается, специалисты определили, что яркие чехлы нужны скорее хозяевам: показать себя, а птиц они раздражают, им по душе более скромные тона.
Среди любителей птиц есть свои профессионалы. Одни знают все о клетках: какие размеры самые рациональные, как чинить клетки и т. п. Другие досконально изучили все болезни пернатых и эффективные способы лечения. Есть оценщики — они дадут детальную справку с точностью до цента: выгодно ли содержать птицу? В клубе на улице Петэна таких нет, здесь коммерцией не занимаются.
— Джентльмены, наше время истекло, — торжественно провозгласил дядюшка Лим и решительно отодвинул чашку. — Пора возвращаться к семьям.
— Говорят, будто бы поклонники шармы любят ее больше своей жены, — прокомментировал Онг. — Это не совсем так. Несколько воскресных часов мы действительно принадлежим только себе да своим питомцам и наслаждаемся пахучим кофе, приготовленным по старым рецептам, но приходит пора, и мы идем домой.
Теперь птицы были прикрыты чехлами, кто-то уже укладывал клетки в машину, кто-то пошел искать такси… И вдруг в одной из клеток раздался сухой шорох, движение, и на негромкой ноте возник звук. Сначала робкий, будто журчание ручья, потом увереннее тверже. И вот уже рвется с всхлипом. И взорвались пронзительные трели, подхватили этот звук. Звучал многоголосый хор…
Древние славяне уверяли, что птица поет от избытка чувств. Ученые-орнитологи утверждают, что пение птиц — это сигнал. Иногда он означает: гнездо занято.
О чем пели эти птицы и почему явственно слышался плач в этих звуках? О чем плакали баловни судьбы, окруженные таким вниманием и лаской? Капля росы в пять утра, плоды папайи, кузнечики от господина Тана, теплая ванна с белым перцем. Что это было? Зов крови, зов джунглей?
Я перехватил взгляд Онга, напряженный, печальный, не было полуулыбки в складках рта… Все-таки во всем виноваты эти липучие строки: «В знойный день жди любых неожиданностей».
Лестница, ведущая в никуда
Загадочная надпись
Дом стоял там, где, наверное, ему и следовало стоять: на перекрестке двух дорог. Одна, начинаясь где-то у причалов порта, вела на север и, перевалив через дамбу, исчезала за проливом в Малайзии. Другая, возникнув из путаницы переулков вокруг Орчард-роуд, некогда знаменитой своими фруктовыми садами и плантациями корицы, а теперь ставшей образцовой туристской магистралью с пешеходным молом и десятками отелей разных рангов и архитектурных стилей, вела потом на восток, к аэропорту. То был не дом, а вереница домов, каких много разбросано по острову. Каменные аркады, деревянные зеленые решетки на окнах. Внизу работают, торгуют, наверху живут. Обычный дом, но были в нем две вещи необычные: загадочная надпись «ваянг сату стор» («лавка первого ваянга») и наружная белая винтовая лестница. Когда светила луна (а она в Сингапуре разная: в сентябре-октябре — малиновый шар, словно солнце на закате, потом медленно гаснет, становится ярко-оранжевой, затем бледнооранжевой, желтой, пока не придет к ущербу), лестница таинственно мерцала. А если, случалось, ветер пробегал по верхушкам придорожных тембусу, тонкий лунный свет и тени деревьев начинали языческие пляски.
В одной части дома пекли душистые вкусные булки, и их крепкий запах смешивался с медовым ароматом плюмерий. Их опавшие цветы в свете луны лежали словно морские звезды на морском дне. Плюмерии называют еще франжипанами. «Изобильный запах франжипанов, глубокий и сытный, как дух хорошего хлеба, выходящего из печи булочника», — писал о них Матисс. Жаль, что он не был в доме, где пекли душистые булки!
В гамму сладких ароматов вплетались запахи кухни, дорожные дуновения бензина. Порой в воздухе поселялся всепроникающий запах, который заглушал все иные. Вспомнилось, у Саади: «У кого в кармане склянка с мускусом, не кричит о том на всех перекрестках: за него говорит аромат мускуса».
Так приходил сезон дуриана. В доме жили поклонники этого фрукта, и мускусный запах поселялся здесь на весь сезон. Говорят, покупателей в пекарне становилось меньше, но что делать — удовольствия требуют жертв. В другой части дома была мастерская. Молодые ребята в белых майках и серых шортах — традиционной одежде местных хоккеров (так здесь называют лоточников, разносчиков — от английского слова hawk — «торговать вразнос») и мастеровых — плели мебель и кустарные изделия из ротанга и тростника. Подъезжали грузовики с длинными прутьями тростника и ротанга. Одни из Малайзии прямым ходом через дамбу, другие из порта, там материал перегружали из сампанов, куда они, в свою очередь, попадали с кораблей на рейде, прибывших из Индонезии. Лучшим. считается тростник манау. Он в изобилии растет в джунглях Индонезии и Малайзии и напоминает бамбук. Когда его высушат на солнце, он становится бежевым. Тростник куда тверже бамбука, поэтому и мебель получается крепкая. А вот ротанг тоньше, гибче. «Сговорчивее», — утверждали мастера. После того как нарезанный тростник разогреют над огнем, постепенно согнут и доведут до нужной формы, его связывают ротангом. Из самого ротанга плетут абажуры, корзины, а иногда и кресла.
Мне нравилась атмосфера мастерской. Сдержанность ребят, их юмор. Один из них, постарше и посмелее, поведал секреты ротанга. Причмокивая языком, говорил, показывая на кресло-качалку: «Восточный шарм, а?» Но никогда не предлагал купить, ведь он был не зазывалой, а мастером. И, наверное, именно поэтому очень скоро в нашем переулке заскрипели велосипеды разносчиков и в саду появилось кресло из тростника манау.
Праздник голодных духов
Дом на перекрестке стал привычной частью моего сингапурского бытия. Здесь среди лиц и ситуаций, простых и неожиданных одновременно, я ощутил себя в какой-то мере частью этого мира, прикоснулся к тьме непонятных мне традиций.
