Читаем без скачивания Голова коммивояжера - Николас Блейк

— Даже если они все еще могут шантажировать человека, как тогда, когда ему пришлось из-за этого бежать?

— Наверняка в том-то и все дело. Но ведь ты сам предположил: произошло нечто, открывшее перед Освальдом свободный путь обратно в эту страну, возможно, он действительно увидел ту фотографию в журнале.

Взгляд Найджела был прикован к пауку, в косых лучах солнца взбиравшемуся по нитке паутины, которую он сплел у двери летнего домика.

— Все сводится к следующему, Блаунт, — сказал он медленно. — Надо найти здесь того, в чьих интересах воскресить Освальда из мертвых. Кто-то из них знал, что Ситон-старший жив, а значит, имел отношение к его исчезновению десять лет назад.

— Да ты никак нашел убийцу? — спросил Блаунт, насмешливо глядя на друга.

— О Боже мой, нет. Но ведь и ты уже начал распутывать узел.

Еще некоторое время они разговаривали. Потом суперинтендант собрался уходить. Найджел в задумчивости подошел к палисаднику у амбара, где Реннел Торренс спал, прикрыв лицо газетой. Мара только что ушла в дом, видимо, готовить ленч. Можно беспрепятственно поговорить с художником с глазу на глаз.

Найджел бесцеремонно потряс его за плечо. Торренс приподнялся в кресле, проворчав что-то. Газета соскользнула с его лица.

— Что такое? А, это вы.

— Извините, что разбудил. Но меня к вам послал суперинтендант Блаунт. Он хотел бы видеть вас, когда вернется. Около половины третьего.

Огонек беспокойства вспыхнул и погас в глазах художника.

— Меня? А на кой черт? Я рассказал ему все, что знал.

— Сомневаюсь, — возразил Найджел весело.

— Полагаете, что это не так?

— Вы не поняли меня. Во время полицейского расследования по мере накопления фактов возникают новые вопросы. Так что свидетелей опрашивают иногда по нескольку раз. — Найджел задумчиво глядел на перистые белые облака в небе над головой Торренса. — Старик Блаунт просто невыносим, когда берется за дело. Вгрызается в него, словно бормашина дантиста в больной зуб.

— Метафора весьма странная, — сказал Торренс, хрипло посмеиваясь, — но понятная. Выпейте, старина.

Найджел взял стакан джина, протянутый Торренсом, и возобновил исследование облаков. Наступила тишина, которую Найджел не собирался нарушать первым. На фоне отдаленного низкого гула плотины высоким тенором пропела пчела.

— Что мистеру Блаунту нужно? — спросил наконец художник. Найджел опустил глаза, поймав в поле зрения помятое лицо, короткую толстую руку, которая тряслась, поднимая стакан, и уловил тон напускного равнодушия.

— О, его, конечно, интересует прошлое Освальда Ситона. Мнимая его смерть. Кому это было нужно. Кто не был заинтересован в его возвращении. Все в таком роде.

— Эти вопросы надо задавать не мне.

Найджел опять замолчал, как охотник, подманивающий дичь. Немного погодя Торренс клюнул и на эту приманку.

— Все, кто знает Роберта и Дженет, не могли даже на миг вообразить, что… Но — это чисто теоретически — именно они в выигрыше. Роберт унаследовал поместье. Он нуждался в этом.

— И Ситоны попали бы в крайне трудное положение, если бы Освальд воскрес? Это, далеко от чистой теории, не так ли? А потом, есть вы.

— Я? Не говорите ерунды, старина. Мне нечего терять. — В последней фразе прозвучала жалость художника к самому себе. — Я не так известен, как Роберт, у меня не такое безумное самолюбие, как у Дженет. Я по всем статьям неудачник. — Он весьма удачно воспроизвел то, что романисты называют неискренним смехом. — И не хотел бы ничего иного. Мне не нужен дешевый успех. В искусстве успех всегда развращает. Важна целостность. С этой точки зрения моя живопись нетленна — о да, лет через пятьдесят, когда меня не будет на свете, мои картины станут бесценными. А пока…

— А пока вы голодаете на чердаке, — сказал Найджел, глядя в свой стакан.

Художник угрюмо посмотрел на него.

— Вот это уже ни к чему. Можно испытывать и иной голод, желая утолить его не хлебом насущным, а, например, признанием. И никому не хочется жить на подачки.

— Но вы-то кое-что теряли от возвращения Освальда? Или он позволил бы вам остаться жить в старом амбаре? — спросил Найджел, решительно возвращая Торренса к теме разговора. Тот столь же решительно ухватился за нее. Повысив голос, Реннел воскликнул:

— Боже мой! Никто не пойдет на убийство, чтобы сохранить за собой живописный амбар из старого кирпича. По крайней мере, — добавил он, и глаза его вдруг злобно сверкнули, — по крайней мере я бы не пошел.

— Не зарекайся, Реннел, — послышался спокойный голос у них за спиной. Незаметно подойдя к собеседникам, Роберт Ситон приветствовал Найджела черенком своей трубки и уселся, скрестив ноги, рядом на траве.

— Но я уверен. Вполне. У меня прежде была трудная жизнь, и я готов к ней опять.

— Как и я, — пробормотал поэт. — Хотя лучше не надо. — Его умиротворенный взгляд выражал восхитительную усталость, которую Найджел замечал весьма часто на лице Роберта в последние дни: работа над поэмой, видимо, шла успешно.

— О чем вы тут разговариваете? — спросил поэт.

— О творческой целостности, — сообщил Найджел.

— А, об этом. Бог мой. — Поэт отмахнулся от них черенком трубки. Это явно озадачило Реннела Торренса. Его тяжелое дряблое тело резко напряглось. «От зависти? — спросил себя Найджел. — Или от долго скрываемого страха?»

— Это очень характерно для тебя, Боб, — сказал в ответ Торренс. — У тебя есть имя. Ты можешь почивать на лаврах и тешить себя мыслью о целостности. Или думать, что можешь. Но Боже мой! Я, по крайней мере, что-то делаю. Возможно, живу за чужой счет, но не развращен роскошью, не исписался. Для художника губительна жизнь рантье, ты хорошо это знаешь. Придет день, и нужно будет держать ответ, как ты использовал свой талант. «Я похоронил его, Господи, похоронил под охапкой роз», — вот что придется тебе сказать.

Когда язвительный монолог Торренса закончился, Роберт Ситон произнес:

— Что ты так суетишься, Реннел? Люди, как ты и я, должны желать лишь одного, — его маленькая фигурка на траве вдруг стала выглядеть весьма внушительно, — терпения. Терпения. И Божественного откровения. Первое зависит от нас, второе — только от Него.

— О-о! Пути Господни неисповедимы, скажешь ты сейчас. Он не торопится…

— Это так, — ответил поэт, на лице которого промелькнуло выражение странного веселья. — Однако мы должны принимать Его таким, каков Он есть.

Сейчас с Робертом Ситоном спорить было невозможно. Вполне понятно, что это сильно раздражало Реннела Торренса.

Найджел сказал:

— Все это очень интересно. Но я пришел сюда по другому поводу, не менее загадочному.

— Это проклятое убийство, — сказал Реннел Торренс, вновь прикладываясь к бутылке. — Весьма гнусное. Мы, в Лэйси, к таким вещам не привыкли, так, Роберт?

— Полиция спросит вас, Реннел, — употребляя удобную для него формулировку, продолжал Найджел, — почему вы пришли в такое состояние, когда увидели голову.

— В полиции сидят дураки. Кто сможет остаться спокойным, когда с дерева к ногам падает голова?

— Я говорю про другую голову. Про глиняную, которую вылепила ваша дочь. Еще до того, как изменила лицо изверга Освальда Ситона.

— А, да. Я действительно был потрясен его выражением. Мара — девушка со странностями, — сказал ее отец.

— Но удачно выполненная копия не может стать причиной сердечного приступа. Если только…

— Если только?.. — задиристо перебил Торренс.

— Я лишь предполагаю ход рассуждений полиции… Если вы убили Освальда Ситона за неделю до того и отрезали ему голову, а потом вдруг обнаружили ее точную копию в своей мастерской, то тогда понятно, что…

— Какая дикая чушь! Я… мы все тогда думали об Освальде, вполне естественно.

— О нет. В тот момент основания думать, что убитый — Освальд Ситон, не было ни у кого, кроме убийцы.

— Послушайте, это возмутительно! Кто вы, черт побери, такой, чтобы так третировать нас? Что вы суете нос не в свое дело и ловите всех на слове?

Реннел Торренс встал и неуверенно подался в сторону Найджела. Он был вне себя от гнева, но это был гнев испуганного человека, что вполне понятно, подумал Найджел, после такого промаха.

— Не заводись, Реннел. Стрэйнджуэйз только пытается объяснить нам, как выглядят наши действия в точки зрения полиции. Мы должны сказать ему за это спасибо, — заметил Роберт Ситон, слушавший их разговор с видом внимательной птицы, уже знакомым Найджелу. — Что особенно мучительно в подобном деле — это неизвестность, в которой пребывают как виновные, так и невинные. Везде шныряет полиция и задает всем подряд обычные скучные вопросы — прямо как в неудачной пьесе, когда не имеешь понятия, о чем думают персонажи, которых нет на сцене.

Если Роберт Ситон говорил, чтобы выиграть время и дать Торренсу возможность прийти в себя, то он достиг своего.