с девочками думали, что вы… отъехали по делам.
— Я полагаю. В городе всё пришло в норму, — едва выдавил Джерт. — Селена, едь домой. Отдохни. Прими душ. Буду ждать тебя вечером, часам к шести — закончим ночную съёмку.
— Да. Всё давно пришло в норму, — Де Голль с силой пытался подавить мерзкую, саркастическую улыбку, но получалось плохо. Глаза смеялись, уголки губ дрожали. Рот асимметрично растянулся по всему лицу.
— Спасибо, — девушка поднялась. Ноги ощущались ватными, голова не болела, но слегка кружилась. Преследовало фантомное ощущение, что вот-вот тряхнёт снова, но подземных толчков больше не было.
Она не стала дожидаться, пока шеф встанет и пойдёт следом. Почему-то после странной ночи не хотелось стоять с ним ещё и в лифте. Рассматривать его лицо. Бауэр быстро вышла на лестницу, но вместо того чтобы спуститься на верхний этаж, прислонилась к прохладной стене и попыталась отдышаться.
Минута. Две. Три. Вроде бы становилось легче. Де Голль с мистером Анселлом всё ещё возились на крыше. Похоже, складывали пледы. И Джерт, наверно, старался одеться, чтобы никто не увидел подозрительно мятую рубашку.
— Она ушла? — хрипло спросил Анселл, и Селена тут же напряглась. Сжала кулаки и прислушалась.
— Да, похоже на то, — с усмешкой ответил Айзек. — Быстро ты переобулся, однако. А говорил: некрасивая, не во вкусе…
— Некрасивая. Не во вкусе, — раздражённо процедил мужчина. — Не принимай желаемое за действительное. Я просто замёрз. Так что не надейся на сенсацию. — Раздражение в голосе быстро сменялось злостью. — Я скорее сойду с крыши, чем пересплю с ней. Такое меня не возбуждает.
Эхо чужих комплиментов
«Да пошли вы», — стиснув зубы, прошипела Бауэр. Дрогнули уголки губ, моментально намокли глаза. Почему? Чёрт знает — ведь и так было понятно, насколько она ему не нравилась. Но слышать это ещё раз не хотелось. Это резало. Хотелось то ли кричать, то ли дать ему такую пощёчину, чтобы следы её пальцев на его щеке навсегда там остались. То ли… молча уйти, просто стереть это воспоминание. Забить на всё и стереть.
«Пошли вы. Пусть Айзек доснимает эту грёбаную крышу — будете с ним обжиматься. Греться, так сказать».
Правда, вместо того чтобы сказать это шефу в лицо, девушка понуро опустила голову и поплелась к лифту. Не потому, что боялась, а потому, что это было бы слишком странно. Он же решит, что она его слышала — наверняка. А что за этим последует?
Не хотелось узнавать. Не хотелось — и всё тут.
Через пару мгновений перед лицом разъехались тяжёлые двери лифта. Селена, едва переставляя ноги, угрюмо вошла внутрь матовой железной коробки с зеркальным потолком и нажала на круглую кнопку первого этажа.
В некоторых японских многоэтажках не было четвёртого этажа. Как и четырнадцатого, и двадцать четвёртого. Вместо этого «несчастливый» этаж обозначался нумерацией «3А», «13А», «23А». Но так бывало не везде. В здании, где снимал свой офис мистер Анселл, и четвёртый, и четырнадцатый этаж вполне себе был. Двадцать четвёртого не было — но только потому, что последним здесь являлся двадцать первый.
Всё зависело от застройщика и его отношения к суевериям.
Но, так или иначе, японские коллеги часто не хотели делать номера кабинетов, которые оканчивались на четвёрки, как и сидеть потом в них. Просто потому что. Бауэр не вдавалась в подробности, но день за днём обещала себе почитать про это, чтобы лучше понимать культуру, среди которой сейчас жила.
Уже который месяц обещала.
Их широкая фотостудия располагалась на первом этаже. С одной стороны — удобно. Вошёл в здание, повернул налево — и ты уже на работе. Захотел выйти, дойти до магазина или кафе — минута, и ты уже на улице. Но были и минусы. Уйма… минусов. Утром и вечером коридор первого этажа становился проходным двором. Все между собой здоровались, все друг другу вежливо кивали, а фраза «охайо годзаймас» стала на утренние часы привычным фоновым шумом.
Мистер Анселл с моделями, костюмерами, визажистами и помощниками были единственными иностранцами в здании. Так что, хотела того или нет, Селена знала всех своих коллег — абсолютно всех, даже тех, кто присоединился к их команде совсем недавно.
Так что, увидев на входе в здание новое лицо европейской наружности, она замерла, уставившись на стёкла чёрных очков, в которых отражался её нелепый, слегка безумный вид.
Ей преградил путь молодой человек, чей возраст внешне варьировался от двадцати восьми до тридцати пяти лет — в зависимости от угла зрения. Он улыбался от уха до уха, с любопытством осматривал всё вокруг. Одет был в классические чёрные брюки, белую рубашку с закатанными рукавами и явно ослабленный клетчатый галстук. Ему жарко — и он этого совсем не стыдился.
«Человек-шкаф», — подумала Селена, глядя на внезапного незнакомца. Высокий. Ростом, наверно, с Анселла. Широкий, подтянутый. В свете утреннего солнца он казался ещё шире за счёт того, что поставил руки на бока. Пройти мимо него, не задев его острый локоть, попросту не выйдет.
— Доброе утро, красавица! — внезапно крикнул мужчина, и его широченная улыбка, казалось, стала ещё шире. — А ты мне не расскажешь, где я могу найти фотостудию?
— Доброе, — ошарашенно пробормотала Бауэр. — Направо от меня. Налево от вас. Прямо там… фотостудия.
— О! Спасибо, принцесса! С меня чашечка кофе. Если захочешь, конечно, — он игриво наклонил голову в сторону. — Ты не японка. Я смотрю.
— Логично, — Селена немного неловко осмотрела свой внешний вид, словно чтобы проверить, японка она или в самом деле нет. Окинула глазами мятое платье, после чего стиснула зубы. Наверно, у незнакомца беда со зрением, раз он решил позвать её на кофе, когда она в таком виде.
— Тогда могу я предположить, что ты в этой студии работаешь? А? — Мужчина вскинул брови.
— Ну… ну да, работаю, — девушка нервно выдохнула. — А что такое? Вы хотели бы заказать фотосъёмку? Могу я вам чем-то помочь?
— Красавица, я ищу господина Анселла. Всё утро пытаюсь до него дозвониться, и всё утро он не берёт трубку. Такая вот у меня запара, — он задумчиво потёр лоб. — Зовут меня Говард Грин. Может, слышала?
— Нет, — Бауэр чуть прищурилась. — Не слышала. Мистер Анселл сейчас…
— Не слышала? — Казалось, этот факт стал для господина Грина почти шокирующим откровением. —
