в заледеневших ногах. Только сейчас я опомнилась, что была босой.
Меня толкнули в спину. Я вскрикнула от неожиданности, но мой возглас тут же утонув в общем гуле. Понятия не имею, откуда взялся раб за моей спиной. Он толкал и молча указывал кивком бритой головы в сторону двери. Не оставалось ничего, кроме как войти.
Меня вновь окутал интимный полумрак, полный глубоких вибраций и цветных бликов. Воздух будто сгустился и звенел. Но все мое внимание было приковано к огромному экрану, на котором что-то двигалось с невероятной скоростью. Я опустила голову, когда различила руки и перекошенные лица, будто вуалью, подернутые красным.
Бои. Проклятые Кольерские бои.
Я заткнула уши, чтобы не слушать этот кошмарный гул, в котором теперь вибрировала смерть. Но это оказалось бесполезно — его невозможно было совсем заглушить. Сотни, тысячи, может, миллионы голосов. И я не в силах была даже представить, что совсем недавно среди них звучал голос Ирбиса. Маленького ранимого безмозглого Ирбиса. Не могла смириться с тем, что мой брат кричал от восторга, глядя на кровь. Они изуродовали его. Искалечили. Хотелось верить, что он однажды станет прежним.
— Тебе не нравится?
Я уже знала, кого здесь увижу. Сама не понимала, откуда. Чутье. Интуиция. Кондор сидел перед экраном на длинном мягком диване, отделенном занавеской из переливчатых стеклянных бусин. И лицом, и черной мантией сливался с полумраком.
Я подняла голову:
— Нет.
— Говорят, такое зрелище не по нраву слабым натурам. Ты слабая?
Я молчала. Нет, ему не нужны были мои ответы. А мне — его вопросы. Я хотела знать только одно: как и за что этот выродок вздумал меня наказать?
Лигур поднялся. Гул толпы резко замолк, будто поток звука перерезали острым ножом.
— Я позволяю тебе поблагодарить меня.
Я даже выпрямилась:
— За что?
Он усмехнулся:
— Или ты хотела бы остаться там, где была только что? Тебя вернуть?
Я с трудом сглотнула:
— Нет…
Я все еще не могла осознать, что, кажется, наказания не будет, но радости почему-то не ощущала. Появление лигура само по себе было равноценно наказанию. Кондор снова играл со мной в свои отвратительные игры, и все внутри наполнялось протестом.
Он какое-то время стоял, что-то ожидая от меня, но я не шелохнулась. Кажется, он был разочарован.
— Ты неблагодарная?
Я молчала.
Кондор приблизился на несколько шагов:
— Итак… благодарности я не дождусь?
Я даже усмехнулась:
— За что?
— За то, что не позволил этим господам трахнуть тебя. Этого мало?
Во мне снова закипало, обожгло горло:
— А разве есть какая-то разница?
Он подошел вплотную, долго сверлил взглядом. Я молилась лишь о том, чтобы он не прикасался ко мне. Лишь бы не прикасался.
— Тебе знаком кто-то из них?
Я помедлила, но покачала головой:
— Нет. Откуда я могу знать высокородных господ?
Не думаю, что эта ложь могла бы мне чем-то помочь, но отчитываться я не собиралась, чем бы он не угрожал.
К счастью, нас потревожил раб. Склонил бритую голову:
— Мой господин, вас ждет господин Элар.
Кондор скривился:
— Это очень кстати. — Он тронул мой подбородок: — Если я узнаю, что ты соврала, ты пожалеешь об этом.
Он, наконец, отстранился и бросил на ходу рабу:
— Пусть отведут ее в тотус.
Глава 21
Тот давний день преследовал меня, как проклятие. Это странное свойство нежеланных воспоминаний. Они проявляются внезапно, как уродливые грязные пятна на белоснежном переднике. Въедаются так, что хочется кричать от выползающих перед глазами навязчивых видений. Они будто колют иглой, попадая в чувствительные нервные окончания. Они ждут, когда ты оказываешься между явью и сном, в самом уязвимом состоянии, чтобы проявиться с пугающим реализмом. Они липнут, как клейкий сок парящих каменных лилий. От него не отмыться ни одним реагентом, сухие заскорузлые пятна слезают лишь с частичками отмершей кожи. Но кожа обновится, очистится, а неприятные воспоминания останутся навсегда, как бы ты от них не бежал…
Тогда я пришла в оранжереи раньше обычного, раньше Лирики. Даже служебный вход был еще заперт, и я слезно умоляла охрану пропустить меня. Накануне вечером единственная гроздь бутонов эулении уже начала вскрываться, и я ни за что не хотела упустить момент раскрытия последнего цветка. Это всегда похоже на чудо: когда распускается самый последний розовый бутон, тот, который на самом кончике, все соцветие будто встряхивается, пробуждается, объятое мерцанием. Лепестки отгибаются, демонстрируя тонкие длинные подсвеченные изнутри пестики и крупные перламутровые тычинки, так похожие на сиурский жемчуг. Самый красивый цветок во вселенной, капризный и хрупкий. На стебле он живет ровно десять стандартных суток, срезанный — лишь три часа, потому что лишается циркуляции ядовитого сока, который не способна заменить ни одна искусственная жидкость.
Я уловила дивный момент пробуждения, успела. В лучах восходящего солнца, в робких пересвистах проснувшихся птиц. Первая. Это было похоже на сакральное таинство. Одна в огромном саду наедине с природной красотой, от которой вздох замирал в груди. Как же я была счастлива! Мама порой говорила, что я ее пугаю, что это всего лишь растения. Но для меня они были чем-то большим. Удивительным живым миром, параллельным измерением. Я занималась тем, что безмерно любила. Казалось, так будет всегда.
Пожалуй, сколько бы я не простояла перед цветком, этого всегда было бы мало. Появление оранжерейных регистраторов вызвало лишь вздох сожаления, но я была вынуждена отойти, чтобы дать им возможность выполнить свою работу — зафиксировать в учетных таблицах факт цветения и сопутствующие параметры. Температуру, влажность, состав грунта, воздуха и прочие важные мелочи, позволяющие в точности сохранить момент. Но это лишь первый день — впереди еще девять. И каждый я буду приходить раньше других, чтобы украсть для себя кусочек чуда. В следующий раз эуления зацветет лишь через несколько лет… если повезет.
Лирика не слишком разделяла моих восторгов. Нет, очевидной красоты она отрицать не могла, как и замечательной удачи, что цветок расцвел именно в наших оранжереях, но она относилась к этому гораздо прозаичнее. Лирику намного больше волновал собственный глупый блокнот со старательно выведенными рамочками. Она искренне надеялась, что полюбоваться эуленией явится много высокородных. Смотритель Радан тоже ожидал этого, поэтому велел заранее заготовить подарочные букетики и не жадничать абровену, а нам с Лирикой переодеться в новые форменные платья с белоснежными хрустящими фартуками и не возиться с субстратами, чтоб не запачкаться.
Но ажиотажа не случилось — цветы мало кого интересовали. Ближе к полудню прибыла вдова Великого Сенатора Пиона. Я видела ее впервые. Несмотря на внушительные титулы, она оказалась
