Вспомнив о том, что Курочкин, взывая к справедливости, тоже устраивал мини-митинг с плакатом, Кочкин показал стоматологу его фотографию, но Самуил Потапович отказался брать на себя ответственность в опознании, только покачал головой и сказал: «Не разглядел я его, не разглядел».
Дом снесли и в рекордно короткие сроки построили новый – гораздо больше и современнее. Народ потянулся покупать обувь, а о недовольном мужчине никто с тех пор и не вспоминал.
Максим Григорьевич поблагодарил Самуила Потаповича и за вылеченный зуб, и за предоставленную информацию и покинул кабинет в приподнятом настроении – еще никогда поход к стоматологу не оставлял на его душе такого волнительно-приятного осадка. Кочкин хотел немедленно отправиться в педагогический институт, к которому относилась библиотека, но, глянув на часы, отложил это на завтра. Просмотр кассет в магазине плюс лечение зуба заняли почти весь день. Вспомнив, что у него сегодня дежурство у Лисичкиной Олеси, он потрогал языком вылеченный зуб и поспешил к заскучавшей без своего хозяина «восьмерке».
* * *
– Ты все испортила! Как ты могла! – воскликнула Ника после затянувшегося бойкота, объявленного Леське еще вчера. – Он уже почти поцеловал меня, это было удивительное мгновенье, в моей душе играли скрипки, и я верила, что счастье близко!
Леська, чувствуя, что вина ее безгранична, целый день нервничала, почти ничего не ела и подлизывалась как могла. Конечно, она испортила трепетный вечер своей подруге, но кто же знал, что у тумбочки отвалится ножка!
– Прости, пожалуйста, – взмолилась она, жалобно тряся подбородком. – Я свинья, признаю, но, с другой стороны, это тебе на пользу. Когда мужчина преодолевает препятствия, он потом больше ценит… – Боюсь, что такое препятствие, как ты, преодолеть просто невозможно! – перебила Ника.
– Не такая уж я и ужасная!
– Очень даже ужасная!
Леська демонстративно отвернулась к двери комнаты, а Ника к окну. Каждая затаила обиду, которую в этом столетии ни одна, ни другая прощать не собиралась.
– Ничего ты не понимаешь, – сказала Леська после минутного молчания. – Я, может быть, перед смертью, – она постаралась погромче всхлипнуть, – хотела порадоваться за вас. Я сейчас такая чуткая и ранимая, каждый день для меня – праздник. Пение соловьев, крик чаек, подснежники – все особенно радует и наполняет душу восторгом…
Ника обернулась и посмотрела на подругу – подозрение, что та от переживаний лишилась рассудка, очень ее волновало и расстраивало. И где это она подснежники видела, а про чаек и соловьев даже спрашивать страшно.
– …я же как раньше жила, – с упоением продолжала Леська, – все по кругу, все одно и то же, простых и в то же время удивительных вещей не замечала. Вот тебе редко звонила, здоровьем твоим мало интересовалась… Теперь, конечно, поздно мне сокрушаться, жизнь прожита, и несколько лишних дней никто мне не подарит. – Леська потянула на себя край бежевой скатерки и промокнула уголком сухие глаза. Откинула голову назад, прижала руку к груди и продолжила: – Спасибо маньяку-Телефонисту за то, что открыл мне глаза на мир…
Тут Ника увидела в окно вылезающего из машины Кочкина и облегченно вздохнула – вдвоем терпеть Леську как-то легче.
– Следователь идет, – сказала она, направляясь к двери, – обязательно расскажи ему, за что ты благодарна маньяку-Телефонисту, хотя не надо, кто знает, может, у Максима Григорьевича слабое сердце, которое таких откровений просто не выдержит.
– А ты меня простила? – торопливо спросила Леська, вскакивая со стула.
– Простила, – ответила Ника, полагая, что так будет лучше и для ее собственного сердца тоже.
Увидев Кочкина, Леська, к своему изумлению, запаниковала, в голову полезли какие-то дурацкие мысли и появилось неуместное желание отправиться к зеркалу и внимательно изучить свое отражение.
– Добрый вечер, – кивнул Максим Григорьевич, проходя в комнату. Ему очень сильно захотелось поделиться с девушками надеждой, что след маньяка стал более четким, но делать этого он не стал. Торопиться не следовало, да и с Олесей Лисичкиной расслабляться нельзя. – Добрый, – кивнула Ника, – вы чаю хотите? Вы ужинали? У нас есть яблочный компот и блинчики в виде полуфабрикатов. Я могу все быстренько организовать.
– Нет, нет, спасибо.
Максиму Григорьевичу очень хотелось есть, но он боялся за свои зубы и к тому же никак не мог побороть навалившуюся неловкость.
– Чаю, пожалуй, попью, – подумав немного, сказал он.
Все дружно потянулись на кухню. Леська отодвинула в сторону цветок, села на подоконник, искоса наблюдая за суетливыми движениями подруги, взяла в руки журнал и стала водить пальцем по клеточкам кроссворда. Ника заваривала чай, а Кочкин, мечтая о сигарете, смотрел на угол стола, к которому прилипла одинокая рыбная чешуйка.
– Шахматная фигура, – огласила Леська пункт кроссворда.
– Слон, – ответил Кочкин.
– Не подходит.
– Ладья.
– Правильно, до чего же вы умный, Максим Григорьевич, – похвалила Леська, стараясь наполнить голос бескрайним восхищением.
Следователь покраснел и обжегся чаем.
– Давай еще что-нибудь, – попросила Ника.
– Оформленное надлежащим образом волеизъявление или окончательное распоряжение имуществом, вступающее в силу после смерти и составленное находящимся в здравом рассудке человеком.
– Завещание, – ответила Ника и добавила: – В твоем положении надо знать такие вещи!
– В каком это «таком»? – едко спросила Леся, раздувая ноздри.
– Ну, ты же сама пятнадцать минут назад кричала, что жить тебе осталось совсем немного. Разве не так?
– Так! Вот возьму сейчас и составлю завещание!
– Ты этого сделать не можешь, – замотала головой Ника.
– Это почему же?!
– Там же ясно сказано – человек должен находиться в здравом рассудке, разве такое определение к тебе относится?
– До чего же ты противная! Назло вам всем умру прямо завтра!
– Прошу вас, не ссорьтесь, – мягко сказал Максим Григорьевич. Он улыбнулся и покосился на стопку печенья, но угоститься постеснялся.
– Вы правы, к чему нам ругаться, – подозрительно быстро согласилась Леська. Вскочила с подоконника, сходила в комнату, принесла бумагу и ручку и села за стол.
Ника заглянула через плечо подруги и увидела, как та посередине листа пишет крупными буквами слово «завещание». Тут же она отстранилась, взяла тряпку и стала с равнодушным видом тереть дверцу шкафа.
– А так и писать – «нахожусь в трезвом уме и твердой памяти»? – спросила Леська у Кочкина.
– Так и пиши, – вздохнул он, размышляя, что хуже – частушки Ларочки или то, что сейчас происходит и будет происходить на его глазах.
Олеся стала торопливо писать вступительный абзац, через три строчки поняла, что устала, но все же решила довести начатое дело до конца.
– Эдику я завещаю видеомагнитофон, – начала она перечислять, – сестре, если она, конечно, приедет из Канады на мои похороны, – свою половину квартиры, первому бывшему мужу – фотоальбом, второму бывшему мужу – гладильную доску и форму для выпечки двадцати шести сантиметров в диаметре, которую он же сам мне и подарил…
– Что-то ты второму слишком много оставляешь, – забеспокоилась Ника, отрываясь от шкафчика. – Вениамину и формы хватит.
– Ему больше всех со мной досталось, – справедливо вздохнула Леська. – Пусть уж после моей смерти поймет, каким хорошим человеком я была!
Ника поджала губы, а Максим Григорьевич все же взял с тарелки печенье, полагая, что в предсмертной суматохе это останется незамеченным.
– Так… – задумалась Леська, – кто там еще остался…
– Как кто?! – возмутилась Ника. – А обо мне ты что, забыла?
– Да, да… Вероника Кирюшкина… Помню, помню… – мстительно протянула Леська, – а имущество, к сожалению, закончилось.
– Как это закончилось, – подбоченясь, выпалила Ника, – а «Форд»?
Качнувшись на стуле, помахав в воздухе ручкой, Леська внимательно посмотрела на Кочкина, представила, как подруга сейчас взорвется, и спокойно сказала:
– А «Форд» я завещаю Максиму Григорьевичу, прекрасному и умному человеку, день и ночь спасающему меня от маньяка. Так и запишем. Кстати, товарищ следователь, если меня все же убьют, то вас наверняка обвинят в умышленном бездействии ради получения иномарки.
Ника вытащила из ящика широкий кухонный нож и многозначительно повертела им в руках, а Кочкин, подавившись печеньем, так закашлялся, что лицо его посинело, а голос осип.
Глава 12
