Читаем без скачивания Иероним - Виктор Шайди

Долгожданное свободное пространство встретило распростертыми объятиями пахнущего весной свежего воздуха. Яркое солнце, закатываясь за горизонт, прощальными лучами обнимало, играя в зазеленевшем кустарнике, небольшую каменистую платформу. От волнения сев, я смотрел на покрасневший в закате прекрасный пейзаж.

Здесь начиналась весна.

Местами лежит чернеющий, умирающий снег. Молодые, ядовито-зеленые лепестки изумрудами украшали кустарник, скрывающий выход от посторонних глаз.

Хорошо вдохнуть полной грудью пьянящий кровь воздух весны!

Томившие проблемы сгладились, уступая место переполняющему чувству свободы, густо поперченному терпким вкусом неизвестности. Легкий ветерок играл рыжей шерстью моего спутника, немигающим желтым взглядом смотревшего на открывающий объятия мир.

Империя Карла Великого

Северная обитель пастырей

15, тетарти Нисана 334 года от прихода Основателя

Послушник летописца Большой Книги Времен Алфений

Лист первый (обратная сторона)

Написанный лист первый – отдал отцу летописцу Фабию на проверку. Прочтя труд мой, отец Фабий пришел в праведный гнев и со всей смиренностью принялся поучать меня своим посохом, дабы впредь не марал дорогих листов глупыми измышлениями. Выбив всю пыль из моего рубища и устав от трудов, смиренный отец отправил меня на семь дней исправления, нести повинность во владениях отца эконома. Поблагодарив Основателя за то, что не дал отцу летописцу силу рук долго опускать посох мне на спину, подобрав истоптанный в праведном гневе пергамент, почесывая ушибы, направил стопы свои в поварские владения отца эконома.

Представ пред очи отца эконома Бонифатия, я повинился в делах своих, возвестив праведного отца о прибытии на путь исправления. Отец Бонифатий, возблагодарив Основателя за посланную для исправления душу, широкой дланью отвесил мне подзатыльник и, вручив ведро, отправил к обительскому колодцу носить воду. Пока голова звенела от затрещины, мысль о злополучной комете, принесшей столько бед, не выбитая праведными наказаниями, не покидала меня.

Поднеся очередное ведро к поварской, услыхал громкий бас отца Бонифатия, благодарившего Основателя за ниспослание очередной души на путь исправления, и последовавший за этим шлепок праведной затрещины. Обладатель звонкой головы оказался послушником жестоко умерщвленного кометой отца астронома. Пока, смиренно исправляясь, мы таскали воду, послушник Онисим поведал мне о новой жертве беспощадной кометы.

Получив указания от отца настоятеля, послушники отца астронома целый день таскали тяжелые книги старшим братьям, которые искали в них объяснение сему небесному знаку. Онисиму выпала честь подносить труды лично святейшему отцу настоятелю, среди них был и том из свиной кожи, под названием «Пророчества полоумного отца Ионы». Сей отец, не получив ни одного пергамента от тогдашнего отца настоятеля, записал свои откровения на собственноручно выделанных свиных кожах. Посему том сей весил достаточно, чтоб разжать ослабевшие персты послушника Онисима и окованным углом приложиться к большому пальцу ноги праведного отца. Палец незамедлительно почернел, сбросив ноготь и указав на то, что объяснение трезубому небесному чуду отыщется в трудах полоумного отца Ионы.

Послушник Онисим, испытав на своей сухой спине всю мощь праведного гнева отца настоятеля, был отправлен в распоряжение отца эконома нести повинность до дня заживления пальца.

Комета сия зловредна записала на свой счет очередную жертву – палец святейшего отца.

Повествование сие пишу на обратной стороне, так как отец летописец грозился не удостаивать больше чести выдачи чистого пергамента. Но не писать я не могу, ибо события сии заинтересовали, лишив сна, и ниспосланный мне Великим Провидением послушник Онисим обещал рассказать о пророчествах отца Ионы.

Засим повествование завершаю в связи с окончанием оного листа.

Смиренно отбывающий повинность послушник Северной обители Алфений.

8

Выпустившая нас, изрядно намучив в пещере, гора уходила высоко вверх, теряясь в белой с красными прожилками вате облаков, и частью огромного хребта простиралась далеко за горизонт. Перед взором плавно сбегала вниз залитая лучами заходящего солнца, покрытая густым хвойным лесом холмистая долина. Голубой веной рассекая зеленый массив сопок, петляла, поднимая рвущиеся на ветру паруса холодного тумана, своенравная горная река. Изумрудное море деревьев волнами обтекало высокие сопки, обнажив ветвистые, кривые кораллы сухостоя, упираясь в красное марево заката. Девственная первозданность природы дышала свежим весенним ветерком с запахом талого снега.

Порыв свежего ветра холодком погладил лысину. Рюкзак, освободив плечи, гулко стукнулся о землю, и, сев на набитый нужным хламом мешок, я уставился в изумрудную даль. Тянущее, ноющее чувство тоски вгрызлось в душу, слегка уколов сердце. Свобода – слово объемное и многозначительное. С детства привыкший находиться в обществе, системе, ограниченный законами и правилами, нормами поведения, завуалированными моралью, я чувствовал себя винтиком, выпавшим из огромной машины государства. Детский сад, школа, военное училище шлифовали и обтачивали меня до нужного состояния, чтобы потом, обмазав маслом обещаний и социальных гарантий, воткнуть на замену сломанного колесика огромной бюрократической машины. Свобода как пережиток прошлого давно загнана в рамки морали, закона, идеологии и воспитания. Люди – винтики общества, машины, идущей по непонятному простым смертным курсу, и вот сейчас я тосковал о своем пусть ничтожном, но все-таки месте, чувствуя себя абсолютно свободным, но полностью незащищенным перед огромным миром. По необъяснимой случайности вырванным из системы, обработанным и переделанным с непонятными целями, выброшенным на волю случая в совершенно незнакомую среду. Слабая надежда на возвращение пусть и в несвободный, бюрократический, но все-таки с детства знакомый мир едва теплилась. Окружающая красота гор, неторопливо выдавливая тоску, заполняла щенячьей радостью избавления от постоянно давящих тьмой стен пещеры.

Живой! Я живой!

Адольф, прекрасно чувствуя мое состояние, благоразумно молчал, усевшись рядом. Немного успокоив радостное чувство избавления, глубоким вздохом отогнав остатки тоски, постарался включить мозг и принялся оценивать создавшееся положение. Пораженные красотой и эйфорией открытого пространства мысли застыли прозрачным стеклом.

– Ну как тебе? – спросил пушистого.

– Красиво. Но опасно, – вздохнул Адольф.

– Что опасно?

– Впереди, на том холме, люди.

– Отлично, хоть не одни на земле.

– Плохие люди, злые. Прячутся, и место самое подходящее, мимо не пройдешь.

– Откуда знаешь? Я ничего не вижу, и дыма нет.

Очень не хотелось новых проблем, но желание поскорей увидеть людей и понять, куда попал, взвилось, заставив сильнее застучать сердце.

«Может, все обман и я дома? До весны провалялся в коме и теперь вышел?» – заголосила надежда.

– Вижу и слышу: говорят, что взяли хорошую добычу. Теперь собираются отметить и еще прославляют атамана, кажется, Джека Безжалостного, – продолжил вампал.

– Разбойники. Сколько их?

– Не меньше двадцати, у других запах странный. Наверное, пленники.

– Стемнеет – пойдем. Постараемся незаметно проскользнуть. Деваться некуда, дорога в долину одна, – подвел я итог беседе.

Тихо пробираясь по склону, растворившись в увеличивавшихся тенях деревьев, мы вышли на небольшую тропку.

Справа – глубокий, покрытый туманом и ревущий горной рекой обрыв.

Слева – заросли корявой колючки, густые и непроходимые.

Встречи не избежать, обойти лагерь не получалось.

Осторожно, скрываясь от посторонних глаз, петляя между кустами, подкрались к разбойничьему лагерю и на небольшом взгорке затаились. Перед взором отчетливо раскинулась лесная проплешина. Аккуратно достав из рюкзака бинокль, я тщательно изучил выделявшийся среди подлеска шатер и деревянные постройки, пытаясь определить слабые и сильные стороны расположения и систему охраны. Неуклонно садившееся солнце закрывало обзор постоянно растущими длинными тенями, пуская поверху яркое красное покрывало.

Незаметно проскочить – можно.

Но увиденное не радовало – мир не мой. Все-таки я правда непонятно где, как это ни прискорбно.

Посредине лагеря – небольшой серый шатер из грубой ткани с заплатками шкур. Чуть поодаль – обложенный камнями костер. Вечерняя суматоха снующих, одетых в лохмотья с элементами грубых кожаных и железных доспехов, озадаченных людей. Единственный воин в латах ходил хозяином, при встрече с ним разбойники кланялись.