выяснилось, что ветфельдшер явился, но, когда бобр пошел на него, неловко переваливаясь и выставив из сомкнутого рта страшные резцы, перепуганный фельдшер отступил в угол, а потом выскочил на улицу, растерянно пробормотав:
— Если бы он был животное, я бы, конечно… А он зверь…
Встревоженный состоянием бобра, Гога позвонил на ферму, но, на беду, Аристов вылетел накануне в Сибирь инспектировать новые районы расселения бобров.
— Худо ему? — хриплым шепотом спросил про бобра Коля, выслушав подробный Тимкин рапорт.
Тимка встретился с сумрачным взглядом темных Колиных глаз и, колеблясь между желанием успокоить Колю и прирожденной правдивостью, опустив голову, неопределенно проговорил:
— Не… Сейчас вроде полегчало. Поел чуток. И в воде барахтался через голову, что твой клоун, ей-богу… Недолго только…
— Худо ему? — еще раз сурово спросил Николай, как бы не расслышав искусственно оживленной болтовни мальчика.
— Худо, конечно… Болеет, — угрюмо и неохотно ответил Тимка.
В тот день за обедом Лена предложила пойти к Гоге Красавину и помириться с ним.
Очевидно, Коле неожиданное это предложение показалось почти предательством. Несмотря на всегдашнюю свою сдержанность, он встал из-за стола, вышел из комнаты, но через минуту вернулся и молча продолжал есть.
— Я бы пошел, — поддержал Лену Алексей. — Что поделаешь, если… Ничего не поделаешь…
После обеда Лена с Колей несколько раз выходили за калитку, но возвращались с полдороги. Наконец, уже под вечер, после долгого тихого разговора они, с решительным видом миновав двор, скрылись за поворотом.
— Ничего не выйдет, — вздохнул Алексей, глядя им вслед.
— Почему?
— Красавины… — односложно отозвался Алексей, как будто сама эта фамилия все объясняла. — Они люди упрямые, несговорчивые.
— А Тимка?
— Что Тимка? Если Красавин сам решит, тогда другое дело. Если сам…
Отец Гоги и Тимки, Петр Красавин, служил лесничим. Детей в семье долго не было: первый сын, Георгий — Гога, родился лишь в тридцать четвертом, на десятом году супружества, а второй — Тимка — еще через пять лет.
Властный характер отца проявился в старшем сыне более резко и болезненно потому, может быть, что до семи лет Гога жил в лесу, целые дни проводил один, без товарищей, если не считать пса Смелого, огромного, злого, сына волка и, овчарки, да белок, ежей; лесных птиц, которых отец время от времени приносил из лесу.
В сорок первом Петр Красавин ушел на фронт и через месяц погиб.
Семья переехала в Ра́гожи. Гога все время тосковал по лесу. Иногда он снимал со стены отцовскую двустволку и шагал по двору, будто выслеживал зверя. По пятам за ним следовал Смелый-второй — серый пес с торчком стоящей черной волчьей шерстью на хребте и длинной хищной мордой. Пес этот был беззаветно предан семье Красавиных, но и по отношению к ней не смирял свой бешеный нрав: несколько раз он кусал и Гогу, а когда пес ел мясо, только Тимка подходил к нему без опаски.
Зверей Гога любил, но по-своему. Любил приручать их, дрессировать, заставлять подчиняться, опускать глаза под его взглядом.
Он с детства считал себя как бы естественным повелителем зверей и ревновал к каждому, кто пытался проникнуть в это, как он считал, «его царство». Той же ревностью, может быть, объяснялась отчасти и неприязнь Гоги Красавина к Коле.
Когда-то Вера Филимоновна, мать Гоги, называла старшего сына «мой Маугли». Но если воспитанием своим Гога и действительно несколько походил на Маугли, то не было у него в лесу мудрых и кротких наставников, подобных медведю Балу или пантере Багире, и природу он воспринимал как нечто враждебное, как мир, в который можно войти, только если ты сильный, и стоит войти, только чтобы повелевать.
Тимка воспитывался более нормально, среди сверстников.
Подобно брату, он удивительно походил на отца высоким ростом, гордой и властной посадкой круглой головы, лицом, но вместе с отцовскими чертами в его характере причудливо сочетались мечтательность и всегдашняя жажда нежности, унаследованная от матери.
…Лена и Коля вернулись часа через два; По лицам их было видно, что переговоры окончились безрезультатно.
До вечера мы сидели на кухне, пили чай, говорили о всякой всячине. Коля в общем разговоре не участвовал. Время от времени он бормотал себе под нос отрывистые фразы: «Морковь ему нужна, вот что…», «Это потому, что не гуляет…», «Резцы подпилить, ему же месяца три резцы не подпиливали…»
Озабоченное его настроение передалось другим, и в конце концов все замолчали.
На дворе темнело. Освещенные луной елочки, казалось, покрылись инеем. Коля все чаще поднимался с табурета, подходил к дверям и возвращался, нетерпеливо поглядывая на Лену, словно он ждал ее ухода, чтобы осуществить какое-то решение, которому она могла помешать.
Лена сидела, прижавшись к холодной печке; не поднимая головы, она почувствовала нетерпеливый Колин взгляд и вдруг сказала:
— Если ты пойдешь куда, я с тобой, так и знай!
Коля приоткрыл рот с таким выражением, будто собирался ответить резкостью, но сдержался и пожал плечами:
— Воля твоя…
Он достал из ящика, где хранились овощи, несколько морковок, положил на стол, отобрал самые крупные, оранжевокрасные, осмотрелся, снял было с гвоздя белую тряпку, но досадливо отбросил, вынул из шкафчика расшитое полотенце и тщательно завернул в него овощи.
Алексей следил за каждым движением брата, но молчал, очевидно раз и навсегда решив, что Коле не следует мешать, да и не помешаешь.
Однако лицо Алексея становилось все более растерянным. Он просительно и с надеждой поглядывал на Лену, как бы напоминая ей, что и она отвечает за Колю.
Лена сидела, по-прежнему понурившись и прижимаясь к холодной печке.
Коля развязал полотенце, упаковал в него еще несколько свекол, так же тщательно отобрав самые крепкие и спелые, снова завязал узелок и направился к дверям.
Лицо у него теперь было грустное и одновременно проясненное. Он походил на человека, который собирается в больницу к близкому другу и уже не имеет права давать волю тревоге, а обязан сделать так, чтобы самый вид его успокоил больного.
В сенях Коля помедлил и придержал дверь. Лена бесшумно поднялась и поравнялась с ним.
— Напрасно, — досадливо пожал плечами Коля.
Но Лена скользнула мимо, не отвечая..
Мы вышли вслед за ребятами, не сговариваясь и не имея какого-либо определенного плана.
Лена и Коля шагали быстро, почти бежали. Когда мы поднялись на «Командирский холм», как называли это место в памятные дни Бобростроя, фигурки их уже виднелись внизу, на берегу.
Они стояли друг против друга, четко вырисовываясь на ярком, серебряном фоне ручья, и о чем-то спорили.
Потом Лена направилась к вербам, которые росли шагах в двухстах от вольера, и
